Молчание

Полис гремел. Впервые на памяти третьего поколения под куполом было так шумно. Они не застали кровавую свадьбу, разделение города и принятие браслетов, поэтому никогда не видели, чтобы вокруг была такая жуткая неразбериха. Шум патрульных сирен, гомон высыпавших на улицу людей, малая часть пришедших в себя стальных, с громкоговорителями уверяющих шокированный народ успокоиться и контролировать себя. Раздающиеся то тут, то там звон стекла, пение, ругань и всхлипы. Какофония врезающаяся, кажется, в сам мозг. Брут проходит образовавшиеся стихийные посты контроля с поднятым запястьем. Стальные, видя золотой браслет и научную форму, расходятся, не задерживая, даже в глаза не смотрят. Хотя хотелось бы в принципе не видеть никого, не слышать всего этого. От понимания, что уже завтра с него и Икара спросят за взорванный генератор, что будут бесконечные вызовы к Архонту и тыкающиеся под нос камеры, хотелось приложиться виском о ближайший фасад. «Реши проблему, Брут» «Успокой народ, Брут» «Расскажите о причинах взрыва, Брут» «Говорят, люди видели кого-то в крыльях в тот поздний час, что вы знаете об этом, Брут?» Он уже предвидит все эти вопросы и зубы стискивает заранее. Про крылья он услышал первым делом, и посетившие светлый ум догадки пришлось загонять подальше. Хотелось просто вернуться в апартаменты, запереться и забыться мёртвым сном хотя бы на пару дней. Но Брут прекрасно знал, что такого счастья ему точно не видать. Взрыв? Конечно он всё знает, и всё расскажет, и всё решит, и всё починит. Брут сделает всё в лучшем виде. . . . . *** То, что всё идет через не самое приличное место, Брут начинает чувствовать едва оказывается на ступеньках перед лестничной клеткой. В освещённом приглушённым светом помещении гуляет ветер из разбитого окна, осколки которого рассыпаны почти у входа в апартаменты, они словно гаденько поблёскивают, отражая мёртвый электрический свет. Золотой поджимает губы. Ещё пять минут назад уверенность в том, что этот день не может стать хуже, была непоколебима, сейчас же она идёт трещинами, предвещая новую головную боль. Учёный выдыхает про себя и прислоняет запястье к сенсору, тот не откликается, скорее всего потому, что сбоку из-под литого корпуса торчит ранее не замеченный, выдранный с корнем проводок. Запястье под браслетом принимает на себя лёгкий, почти привычный разряд и слегка немеет то ли от впрыснутых в кожу препаратов, то ли от усталости его обладателя, не спавшего за последние сутки ни часа. Большую часть пути до дома он проделал с полузакрытыми глазами, на автопилоте проходя по разгромленным улицам, стараясь избегать толп приходящих в себя полисцев. Брут опускает глаза и чувствует, как под рёбрами внезапно колет холодными иглами. Ещё секунду назад грозящая свалить его усталость растворяется в чём-то мутном на дне мыслей. Белоснежную плитку покрывают ранее не замеченные среди стекла, хорошо видные с этого ракурса тёмные пятна отпечатков ботинок. Окровавленных отпечатков. Он аккуратно толкает дверь и видит продолжение этого следа, даже не смотря на темноту из-за плотно закрытых светонепроницаемых штор. Браслет снова бьёт током, в этот раз сильнее — похоже, из-за сбоя слетели все настройки. Ведь внутри Брута нет таких уж сильных эмоций. Брут спокоен. Всё вполне в рамках разворачивающейся партии, почти со стопроцентной вероятностью можно предположить дальнейшее развитие событий, почти всё под контролем. Он ведь не напуган тем, что к нему проникли, или тем, что, кажется, проникнувший тяжело ранен. Это совсем его не беспокоит… совсем… Рука автоматически тянется к панели управления и активирует программу уборки только от того, что молодой учёный не хочет беспокоить соседей. Волновать их после таких событий было бы неправильно с его стороны. Он блокирует дверь только потому, что не хочет, чтобы его беспокоили. Так Брут, по крайней мере, убеждает себя. Он ведь не преступник и не собирается им становиться, и он вовсе не беспокоится за… Внезапный шорох заставляет вынырнуть из собственных, слишком внезапно накрывших разум, мыслей. Из темноты комнаты на Брута смотрят два, словно горящих золотом, прищуренных глаза. В них считывается нервозность, она сидит на самом дне, обычно скрываемая за притворной неприязнью, сейчас она горит на ряду с готовностью в любой момент броситься в атаку, если это понадобиться. Эмоции словно у загнанного в тупик зверя. Золотой обрывает сам себя, без поддержки ограничителя, заставляет мозг не думать этой метафорой. Изгои и так себя за людей не считают, а если и он начнёт потакать этому доисторическому тотемизму… Брут медленно выталкивает воздух из лёгких, силясь самостоятельно совладать с собой. Этот дурацкий взрыв генератора, сбой в работе браслетов, он просто до сих пор слегка не в себе, хотя казалось бы… не так уж далеко его статусу до полной свободы. Обладатель же золотых глаз тяжело дышит, даже странно, что Брут не услышал его ещё за дверью. Приглушённые хрипы наталкивают на мысли о повреждениях гортани или лёгких. Но звучат они всё равно упрямо громко — сразу понятно, что через боль. Лишь бы не показаться слабым и полумёртвым — в этом весь он. Волк продолжает скались клыки, даже когда все лапы перебиты дробью. Они оба молчат. Брут шарит глазами по затаившейся в тени сгорбленной фигуре. Бродяга перед ним знатно потрёпанный, плечи ходят вверх-вниз рывками, неровно, как у сломанного механизма, — так в самом начале двигались первые прототипы крыльев, они выдают с потрохами состояние хозяина. И предоставляют хоть какую-то конкретику о его повреждениях. Хотя ведущая лишь в тот самый угол цепочка кровавых следов говорит куда больше. Золотому совершенно не хочется думать, какие именно травмы заставили стойкого, наглого и абсолютно угашенного изгоя, ворвавшегося в апартаменты браслетника, не начать перерывать всё в поисках информации или аптечки, не завалиться в ванную промывать раны и даже не опрокинуть ради приличия из чистой вредности стеклянный столик в гостиной, на котором размещена куча чертежей, а всего лишь дойти до тёмного закутка и там рухнуть в ожидании. При этом не зная, как отнесётся к тебе хозяин временного убежища. Брут уверен, Бродяга не идиот, он прекрасно осознаёт отношение золотого к себе и ко всем изгоям вместе взятым. Понимает, что он не Икар, который готов всех сизых и убогих обогреть. Но всё равно, приходит именно к нему. А к кому же ещё… — Тебя ищет весь город, — от долгого молчания голос звучит ниже обыкновенного, Брут даже вздрагивает, в первые секунды не понимая, точно ли именно из его рта исходит этот звук. Фигура в углу несколько вздрагивает. Хриплые смешки, похожие на лай, вылетают из окровавленного рта, осыпаясь на пол мелкими алыми каплями. — Да неужели? Не думал, что все в Полисе знают изгоев в лицо. Губы его через боль растягиваются в неприятном оскале, уродуя его и без того не самые красивые черты. Бруту хочется ответить на провокацию. Бруту хочется думать, что, видя это искривленное выражение, ему будет проще протянуть руку и одним касанием браслета о панель вызвать в апартаменты стальных, но это не так. Измождённое, скуластое, перепачканное сажей и кровью лицо напротив пробуждает внутри иные чувства. Золотому неприятно это признавать, но он всё ещё помнит встречи, понимает поступок человека напротив, понимает и осознаёт, что этот поступок стоит куда больше, чем всё, совершённое им за всю жизнь. Сдавать изгоя стальным… Ещё чего предложите? Брут не идиот и никогда им не был. Он размышлял об изгоях последние несколько дней, много думал о Барде, который в том лагере был похож на мудрого странника с гитарой наперевес, думал о Музе, до скрипа закупольной пыли на зубах наивной, но в то же время похожей на ветер, который может садануть песком в глаза, думал он и о Бродяге, настоящем символе пустошей, в спадающем на глаза капюшоне, из-под которого тот сверкал неудобным взглядом, с самодельным ножом за пазухой и хрипловато-рычащим голосом, умеющим звучать угрожающе тихо, а порой… О Бродяге, который был чем-то схож и ним самим. Брут думал и чувствовал, как начинает чесаться давно не чувствительная кожа под браслетом. Он не мог отрицать, что разница меж ними в то же время была огромной. Быть тенью лучшего друга, сдерживающим алгоритмом и программой для регулирования блестящего платинового мальчика — в этом состояла задача бывшего стального. И пускай он изобрёл кучу полезных вещей для «умного дома», они не идут ни в какое сравнение с неконтролируемым порывом изгоя, который совершил его, не думая ни о чём. Роскошь, не доступная человеку в браслете. Хотя по сути Бродяга такая же программа по контролю, только алгоритмов действий у него в разы больше и ценз их куда ниже. Волк, контролирующий свою стаю — вот, кем он был. И это был чётко обозначенный контроль. В отличие от невидимых поводьев, вложенных в руки Брута «заботливым» Архонтом, это было гласное право, о нём говорили вслух, оно не находилось в слепой зоне. Брут даже завидовал, хотя вроде бы это негативное чувство должно было душиться в нём браслетом. Всё ещё размышляя об этом досадном упущении системы, Брут сделал пару шагов к своему «гостю». И никакой реакции, по крайней мере, внешней, такой, которую заметил бы любой житель полиса, — те уже отвыкли от такого поведения, полная безопасность отключила в них подобный уровень эмпатии, браслеты стреножили разум. Брут в этот момент был даже немного благодарен проведённому в детдоме детству за то, что смог заметить изменения: зрачки, мышцы челюсти, пальцы и дыхание. Всё это подсказки, которые дали ему понять — ещё один необдуманный быстрый шаг и, возможно, через секунду он будет заливать свой собственный пол кровью, лёжа без дыхания, с пробитой ножом артерией. Решение приходит как-то само собой — Брут, продолжая смотреть в чужие, полные подозрения глаза одним хлопком включает в комнате весь свет. Привыкший к темноте Бродяга щурится и отступает на шаг, он весь покачивается, и, едва заметив это, Брут предотвращает чужое падение, перехватывая изгоя за плечи. — Если бы это было так, ты бы не дошёл до моего дома, — тихо произносит он спокойным, лишённым интонаций голосом. Бродяга предпринимает попытку вырваться из чужих, не слишком-то и удерживающих его рук, но с тихим шипением терпит фиаско. При свете Бруту намного проще различить выражение его лица, и то, как болезненно морщится нос, поджимаются разбитые губы, не скрывается от взгляда пронзительно голубых глаз. Браслет не подаёт признаков жизни, и золотому даже становится немного смешно — их великий правитель так зациклился на мире без насилия при разработке этого великого девайса, что просто не учёл ситуацию, в которой помощь другому человеку на самом деле будет являться преступлением, более того — изменой, а не альтруистическим порывом. Поэтому ничто не мешает Бруту переместить измотанного потерей крови и продуктивной ночью изгоя в ванную, пристроив на краю стиральной машины. Сначала ему нужно убедиться, что парень не протянет ноги в ближайший час, а уже потом вести допрос или вызывать стальных. Он точно сделает это. Стараясь не задумываться над собственными действиями, Брут прошёлся по комнате, собирая всё нужное для оказания первичной помощи горе революционеру. Бродяга оставался на том месте, где его сгрузили, словно какой-то хищный зверь под седативными, наблюдая за всем, но ничего не предпринимая, лишь сильнее прижимая ладонь к боку. Свет здесь явно был ярче, а стены белее, поэтому измазанный сажей и кровью, замотанный в чёрные и грязно-коричневые тряпки парень смотрелся ещё более неживым. Он совершенно не вписывается в обстановку стерильного жилища золотого, словно оказался здесь по какой-то глупейшей ошибке. Бруту вспоминается его первый поход за купол. Примерно то же самое он ощущал, наблюдая за Икаром, снующим по лагерю изгоев в его извечном бело-золотом костюме. Вернувшись после в свои апартаменты, он впервые с тех пор, как оставил детдом и получил ключи от этого места, ощутил себя словно в лаборатории, при этом вовсе не в роли учёного. Это было странно и как-то дико, особенно то, что люминисцентные лампы города неожиданно неприятно били по глазам после тёплого света костра, но тогда его мысли были заняты совсем другими проблемами. Брут заканчивает приготовления, на автомате всё ещё находясь где-то в себе. Бродяга с подозрением посматривает на небольшую стопку из коробочек, бинты, пластыри и какие-то непонятные склянки, которые Брут по привычке аккуратно, с придирчивостью перфекциониста, расставил на свободной части машинки. Подготовив всё необходимое, браслетник отступил на шаг и поднял на изгоя скользящий ясный взгляд. Видно было, что парню не по себе, но причин исправлять это учёный не видел, по крайней мере, пока. Вблизи стали видны царапины, исчертившие мелкими красными линиями вероятно смотревшую в направлении взрыва часть лица, словно наждачкой шлифанули от скулы до угла нижней челюсти. Бруту хотелось спросить, почему тот решил не надевать маску для защиты, но под чужим пристальным взглядом пришлось придержать все замечания. В начале дело, потом разговор, повторял он себе мысленно. Продолжая визуальный осмотр, Брут понял, что изгою ещё повезло, в его огненных волосах переливалась куча осколков, которые, не задержись они там, могли запросто изрезать лицо изгоя в лоскуты. Но и без этого картина была не лучшая — чего только стоили подсохшие кровавые дорожки, спускающиеся от полос на виске, почти сиреневая гематома над перечеркнутой шрамом бровью, разбитая нижняя губа и красные, воспалившиеся из-за дыма глаза. Полный комплект. Ниже уже куда менее пострадавшая шея — похоже, её тот догадался закрыть. Хоть где-то разум взыграл. Всё остальное же скрыто тряпками, но это не проблема — Брут намерен избавиться от них в ближайшие полчаса. — Я тебе что, пёс уличный, нахрена ты меня сюда притащил? — хриплым тихим голосом попытался съязвить Бродяга, Брут снова сделал вид, что ничего не слышал, принявшись смачивать одно из полотенец под краном. — Слышишь, не игнорируй меня, какого… что ты… Договорить ему не дают — Брут намеренно внезапно вторгается в чужое личное пространство. — Замолчи, пока я не обработаю твои раны, просто держи рот на замке, — он уже тянется к окровавленной скуле, когда внезапно запястье, закованное в золотой браслет, стискивает чужая неожиданно сильная хватка. — Просто посиди смирно… — Ну уж нет, — Брут скорее ощутил, что чужая мозолистая ладонь была покрыта кровью, чем увидел грязно-алые пятна на белоснежном костюме. — Решил в правильность поиграть? Не ври самому себе, ошейники ваши ещё точно в норму не пришли. Хули ты всемилосердную Элеос из себя строишь? Брут понимает, что отчасти очень глупо и опасно сейчас поднимать взгляд, но всё же делает это. Глаза у изгоя жуткие. Таких ни у одного жителя купола нет. Они дикие, словно светящиеся, хотя, возможно, и не «словно», наполненные концентрированными эмоциями. Золотой с таким только в детстве сталкивался часто, а со временем рядом лишь Икар такой остался и то — одомашненный какой-то. Особенно хорошо это было видно в сравнении, рядом с Лией, выросшей среди окольцованных, так платиновый мальчик смотрелся верхом эмоциональности, но стоило Бруту пару раз лицезреть его в обществе Музы, как стало понятно — её палитра была куда шире их вместе взятых. Никогда, даже с платиной на запястье, не будет ни у одного из них такого внутри. Зрачки у Бродяги словно пульсируют, гипнотизируя. Отойди. Убеги. Скройся. Исчезни. Стой на месте. Замри. Приблизься… У Брута отчего-то в животе тугой узел скручивается, что такие разные сигналы так близко к друг другу находятся. Словно их резонанс по мозгу его ударяет. Глаза у изгоя дикие. Кровоподтёк с одной из бровей делает картину ещё более жуткой, смотреть в эту голубую бездну, уже не горящую парадоксальным золотом, соседствующую с таким пугающе алым оттенком, до дрожи в коленях страшно. Бруту отчего-то небо Полиса вспоминается, с этим его искусственным цветом, синтетическим, привычным с самого рождения, который и в подмётки не годится живому и настоящему — такому, как у изгоя во взгляде. У Бродяги в глазах закупольное, чистое небо. Он хочет вырвать руку из чужого захвата, и это должно было бы получиться — видно, что кожа на чужой кисти алая, чуть вздутая, точно ожёг. Но что-то внутри не даёт этого сделать. Это что-то заставляет его расслабиться, и, уверенно посмотрев в чужие пугающие глаза, проговорить: — Просто позволь мне помочь, и тогда устроим разбор полётов, — он спотыкается о собственные слова, чувствуя, как это прозвучало. — И тогда поговорим. Ты ведь все-таки ко мне пришёл, на мою территорию, — Брут намеренно использует фразу, которую как-то раз обронил Бродяга. — Значит правила диктую я. Голубой лимб в чужом взгляде успокаивается. Бродяга всё ещё продолжает пристально наблюдать за ним, но руку отпускает. Горбится, так что теперь ему вероятно немного менее больно сидеть, и дёргает бровью. Брут воспринимает это как разрешение и приступает в чужим ранам. Бродяга под его руками словно неудачно протестированные изобретение, очень даже перспективное, явно выполнившее свою функцию, подлежащее восстановлению изобретение. Ведь действительно сотворил задуманное и при этом ещё жив остался, даром, что весь побитый, говорят, на изгоях быстрее всё заживает. Но Бруту всё равно не по себе, когда приходится одежду от ран отрывать. Сначала он пробует прикладывать к ним мокрое полотенце, вспоминая, как в детдоме так делал, но Бродяга словно ждать не хочет, сам берёт за ткань и безжалостно отдирает от собственной кожи, не жалея. Выглядит это страшно. Раны снова начинают кровоточить и приходится сразу приступать к ним, не давая себе времени подумать, а не стоит ли для начала проверить целостность чужих рёбер, например. Брут лишь изредка случайно перехватывает чужой взгляд. И видит под толщей недоверия, подозрения и сложной смеси остатка раздражения что-то ещё — возможно, благодарность за то, как аккуратно Брут орудует антисептиками и бинтами. Как-то при нём Муза сказала: «Он всегда такой, на самом деле ему трудно говорить хорошие вещи незнакомым людям, тем более, вы из купола». В тот момент её лицо словно покрывала маска застаревшей печали, а в голосе слышались нотки боли, но не так, словно девушку ранили совсем недавно, а словно она приняла произнесенный факт как данность и почти смирилась. Может быть, Бродяга хотел его поблагодарить, но не позволяло эго, а может просто был не в состоянии нормально говорить из-за головной боли или ещё чего. Брута осенило. Конечно, голова. — Вот, — он чувствовал себя неловко, потому что сразу не додумался предложить таблетку. Изгой ожидаемо с недоверием смотрит на протянутую ладонь и, безмолвно требуя разъяснений, поднимает взгляд. — Это не яд. Это обезболивающее, у тебя ведь голова болит скорее всего. — Ещё бы ты попытался меня отравить, — Бродяга усмехается и неаккуратный вдох заставляет его болезненно поморщиться, сильнее прижимая руку к рёбрам. — У ваших лекарств есть одно и тоже побочное действие — с них в сон клонит, а я бы ещё хотел побыть в сознании. Золотому любопытно спросить, откуда изгой знает об этом эффекте, ведь для этого нужно принимать одни и те же лекарства не раз и не два, ещё более интересно в принципе расспросить Бродягу, откуда он столько знает о полисе, если даже Бард не появлялся под куполом столько лет. Тогда они об этом не говорили. Брут поджимает губы, наблюдая за тем, как Бродяга при звуке собственного голоса чуть опускает голову, прикрывая веки. Под подбородком слегка чешется от желания начать допрос, но он сдерживается. Ладонь сама собой ложится на чужой лоб: — Это не просто головная боль. Видимо, от потери крови. Приходится произносить это вслух, чтобы изгой понял его внезапный порыв. Ощущая под пальцами почти холодную, покрытую потом кожу, в голову приходит лишь мысль о лихорадке. Он разбирается в медицине весьма посредственно, в рамках полисовского обучения, которое не предусматривает, что человек может получить подобные травмы просто так. А в случае форс-мажора вроде взрыва в лаборатории или чего-то подобного принято сразу вызывать врача. Конечно, жизнь в детском доме научила его кое-чему, но даже она не предполагала подобное. Поэтому приходится действовать постольку-поскольку, разбираясь по пути. *** Под ногами у Брута уже целый ворох испачканных пустошной пылью, сажей, кровью и чёрт ещё чем тряпок. Мода изгоев, не в пример полисовской, судя по всему, диктовала одним из главных трендов многослойность. Некоторые предметы чужого «дикого» гардероба ввергали золотого в ужас одним тем, что состояли из нескольких частей, имеющих абсолютно разные способы крепления на тело, что вызывало затруднения при попытке отодрать окровавленную ткань и при этом не порвать её, превратив в ещё более бесформенное нечто с различными нашивками. Сейчас его глазу наконец представало куда больше голой кожи, нежели в начале, но Бродяга всё равно оставался в футболке и брюках, с пояса которых пришлось от греха подальше отстёгивать несколько цепочек, хитроумных ремешков, соединяющихся с верхом. На них были вероятнее всего самодельные, как в принципе и весь этот «образ», тайники и кобуры с «ножнами». При состоявшемся «революционере» нашёлся, ожидаемо, целый арсенал. Брут снова взял полотенце и, намочив его тёплой водой, вернулся к делу. Мокрая ткань послушно стирала с кожи все загрязнения, открывая поражённые участки, кровь на которых уже успела стянуться тонкой корочкой. Руки изгоя хоть и были защищены несколькими накладками из плотной кожи, всё равно покрылись пятнами разной степени лиловых и красных оттенков. Где-то эпидермис был начисто стёрт, словно Бродяга проехался этими местами по асфальту. Отдирать рукава от них было особенно болезненно. Брут подозревал, что будет в ужасе от состояния кистей рук и ладоней, но загрубевшая от постоянного труда кожа оказалась заметно менее потрёпана, нежели лицо. Лёгкий ожог на левой, который уже словно начинал успокаиваться, и мелкие порезы. Видно было, что руки Бродяга берёг. Без них в пустошах выжить было бы заметно труднее. Аккуратно прощупывая суставы на предмет повреждений, Брут то и дело ловил себя на мысли, что сейчас, вероятно, находился в наиболее абсурдной ситуации, чем любая иная за всю его жизнь. Подумать только — он, представитель золотого класса, в собственной ванной, бережно, боясь навредить, осматривает изгоя, заявившегося сюда после совершения теракта. Уму не постижимо. При этом вся неправдоподобность сложившегося положения полностью обнулялась, сталкиваясь с реальностью и брутовским ещё рабочим инстинктом самосохранения, который не смог вытравить из него даже браслет. Цепкий взгляд следил за каждым его движением, и был почти осязаем, дамокловым мечом нависая над его бедной, с одной седой прядью головой. После той ночи они вернулись к истокам С изгоями шутки плохи, а с Бродягой и подавно. Что-то в нём было, не дававшее покоя и заставлявшее нечто внутри цепенеть. Брут стал замечать отличия ещё при первом приходе в лагерь, когда Муза в порыве нежности к названному брату стянула с головы того капюшон, открывая огненно-рыжие пряди, блеснувшие в свете костра бронзой. Эти волосы выглядели как пожар и почти всегда прятались под плотной материей глубокого капюшона. Странным было то, что иных рыжих было встретить очень сложно и не только на окраинах, но и в Полисе. А если они и были, то не в пример тусклее хмурого изгоя. Из-за этого образ парня с окраин впечатался в мозг Брута до мельчайших деталей и всплывал в мыслях всё чаще. А потом странностей стало куда больше… Сглотнув, Брут вернул взгляд к чужой руке, которая очень контрастировала с его собственной. Загоревшие под солнцем пальцы пестрели застарелыми, мелкими и не очень, белыми полосками шрамов, одни из них были порезами, другие напоминали ожоги. Брутовские ладони тоже не были лишены отметин, всё же детство он провёл не подобно Лее среди сливок общества, а сейчас не занимался исключительно интеллектуальным трудом, чтобы сохранить кожу нетронутым полотном, но его шрамы либо уже исчезли, либо были совсем незаметны из-за правильного лечения и хороших препаратов. Руки изгоя же, скорее всего, такого ухода никогда не знали, в раны забивалась пыль, края снова и снова расходились, что не способствовало красивому эстетичному заживлению. Но стоило признать, что, несмотря на это, изгой, видимо, всё же ценил собственные пальцы, которые казались менее всего травмированными. Ладонь поднялась выше по руке, до короткого рукава футболки, из-под которого виднелась обширная гематома. Брут с самого начала подозревал, что это плечо пострадало более всего, но он надеялся, что его пессимистичные прогнозы окажутся банальной верой в худшее. Плечо украшал широкий шрам, с пунктирами явно добротного, но выполненного недостаточно хорошими материалами, шва. И именно в этом месте кожа отекла и выглядела особенно мучительно. Брут очертил пальцем границу синяка и побоялся хоть сколько-то надавить на мышцу, лишь кончиками огибая особенно тёмные места. От прилившей крови они были теплее, словно поверхность облили горячей водой пару секунд назад. Тонкая изношенная ткань футболки туго обтягивала само плечо и руку, она, вероятно, служила для некой поддержки мышц, но сейчас Бруту показалось, что избавиться от неё было бы полезнее. — Я считаю, что её нужно срезать, твоя рука травмирована, я бы не стал на твоём месте даже поднимать её. Бродяга, казалось, задумался, но что-то в его виде смущало. Несколько секунд Брут ещё ждал ответ, но поняв, что это гиблое дело, попытался заглянуть в опущенное лицо. — Ты в порядке? Вопрос прозвучал глупо. Ни один человек не будет в порядке, сидя среди кучи окровавленных салфеток и бинтов. С первого взгляда могло показаться, что изгой просто решил дать отдохнуть глазам, прикрыв их от яркого искусственного освещения. Но всё было иначе. — Кивни если слышать меня. Слабое качание головой. — Что не так? Голова, рёбра, рука? Он не должен был беспокоиться о человеке, который буквально пару часов назад нарушил привычный уклад жизни всего их города, но когда губы Бродяги приоткрылись, и он с шумом попытался втянуть больше воздуха, Брут почувствовал, как покалывает щёки от подступающей паники. — Тебе трудно дышать, это я понял, — руки сами потянулись ощупать проступающие рёбра, они вроде были целы, но это только на его дилетантский взгляд. — Если это невралгия, судороги, то лучше тебя распрямить. Так правда станет легче. Бродяга не сопротивляется, когда чужие сильные руки надавливают на целое плечо и придерживают голову от встречи с кафелем стены. Пальцы до белых косточек вцепляются в край стиральной машины, грозясь оставить вмятины. Когда Брут приставляет к его губам стакан, наполненный холодной водой, изгой даже не реагирует. — Выпей, это должно помочь. Я не могу продолжать, пока ты в таком состоянии. — Нахера ты вообще этим занимаешься?! Голос ещё больше похож на хрип, словно наждачкой шаркнули по стеклу. — Выпей, — в голосе явно сквозит больше эмоций, чем должно, они прорываются сквозь ограничители, только начавшего действовать снова, браслета, словно сквозь бумагу, падая к ногам изгоя в кучу окровавленных салфеток. И впервые Бродяга не шипит очередное ругательство, не открывает глаз, чтобы посмотреть на воду, и не втягивает жадно носом, чтобы проверить по запаху, не подмешал ли браслетник чего в стакан, даже рук от края машинки не отрывает, полностью лишаясь способов контроля. Размыкает губы и позволяет залить в себя почти треть мелкими глотками. Последние даются ему с трудом, и Брут поспешно заканчивает, отставляя воду. Без разрешения безжалостно режет футболку, освобождая торс и руку, и прикипает глазами к тому, что казалось ему синяком на предплечье. На самом деле это гематома, края её располагаются даже не на плече, они ползут ниже, периодически прерываясь, и полуобхватывают торс парня, самую обширно поражённую из всех часть, фиолетовыми пятнами стелясь по коже на нижних рёбрах, и чуть выше красновато-синими оттенками, они не оставляют Бруту и шанса не понять природу их происхождения. Он помогал проектировать крылья, он знает систему крепежей и сам не раз получал мелкие синяки на этапе тестирования прототипов. Значит, первые догадки были правдивы. Всё складывается в чёткую и ясную картинку. Икар… Бродягу словно сжали в тиски. Золотому приходит в голову мысль о том, что неисправные крепления запросто могли превратить рёбра изгоя в труху, могли разорвать кожу и смять внутренности до состояния каши, если бы тот, как было прописано в инструкции, надел их на один, максимум два, слоя одежды. Крылья ведь необычные, откалиброванные самим Икаром явно для высоких полётов, во избежание травматизма тот мог повысить силу креплений, увеличить их устойчивость к внешним факторам, сделать застёжки более тугими, мог вообще пропустить данный пункт при настройке, увлёкшись иными характеристиками. Бродяга мог быть уже мёртв. Что-то внутри Брута ломается — возможно, последний заслон, позволяющий относиться к изгою так, а возможно, браслет, с тем же эффектом. Брут вспоминает, как в самом начале этого импровизированного осмотра прощупывал чужой торс сквозь слои ткани, и его мутит. Насколько это могло быть больно. Адреналин уже давно выветрился из крови Бродяги, а тот и вида не подал, стиснул зубы и стерпел. Настоящий волк, а лучше бы был псом, как сам Брут, лучше бы скулил и давал понять, где болит. А не пугал внезапными остановками дыхания. Хочется ударить кого-то. И что парадоксально, не Бродягу — того хочется наконец привести в порядок, то ли из вросшего в мозг перфекционизма, то ли от привычного ощущения ответственности за чужую жизнь на собственных плечах. Как приятно врать самому себе. Впечатать кулак поглубже в чужой череп хочется Икару. Гению, чтоб ему пусто было, платиновому мальчику под крылышком архонта, который, похоже, совсем забылся. Брут даже думать не хочет, что чувствовал бы, не будь на запястье браслета. Отгоняя мысли, он с предельной аккуратностью касается припухшей от отёков кожи, и пальцы вновь словно обжигает. Не отрывая глаз от чужого расчерченного болезненной гримасой лица, он начинает оглаживать самыми кончиками подушечек пятна, пытаясь понять, насколько всё плохо. От того, какими мягкими те кажутся, становится дурно, он словно трогает пакет с водой или волдырь после ожога, наполненный противной жёлтой жижей. Вот только волдырь можно лопнуть и всё, возможно, и с такой травмой можно было поступить так же, вскрыв кожу и выпустив кровь, но Брут не хочет об этом думать, он бы банально не смог сделать что-то подобное. — Я принесу лёд. В ответ молчание. Лёд находится в холодильнике, в нижней секции, где ему и положено быть. Брут скользит взглядом по полкам и, чувствуя странную потребность, захватывает с собой и бутылку алкогольной бурды, которую притащила в его дом когда-то Лия. Жутко крепкая, она была предназначена лишь для коктейлей, в которых разбавлялась кучей синтетических добавок, придающих напитку странно отталкивающий, по мнению, золотого вид. Бутылка тяжелит руку, когда он возвращается. Лёд в пакете он заворачивает в полотенце и прислоняет к фиолетовому пятну на правых рёбрах. — Это не поможет, — Бродяга звучит совсем слабо. — Почему? — Потому что, блять. Голубые радужки в обрамлении красных от лопнувших в некоторых местах капилляров белков ловят зелёный взгляд. И Брут уже не хочет слышать ответ. Он догадывается, что к подобному прикладывать лёд уже бесполезно. Но всё равно не отпускает импровизированный компресс. Бродяга, наверное, не раз получал такие травмы или видел их на других. Его тело красноречиво покрыто шрамами, какие-то даже похожи на укусы, и Брут гадает, как тот пережил яд. Всем известно — то, что находится в пастях животных после падения неба, могло угробить взрослого мужчину в кротчайшие сроки, а Бродяга пережил. Вероятнее всего за раненным названным братом ухаживала Муза, а основные лечебные мероприятия проводил сам Бард… Но здесь они одни и в компании не самого полезного браслетника, новоявленный террорист может и не пережить следующий день. Это грызёт изнутри. Мысль просто начать говорить свои мысли приходит сама собой. — Да, но так можно хоть немного купировать кровотечение, если оно есть, — Брут говорит это больше себе. — И нужно будет прощупать рёбра, а просто так будет ещё больнее. Он понимает, что сболтнул лишнего через секунду, и поспешно исправляется. — Я знаю, что ты можешь терпеть её, но я не хочу делать это так. К тому же, твоё тело очень пострадало, ты можешь потерять сознание от болевого шока, если я прикоснусь к рёбрам, а те окажутся сломаны, — Бродяга слушает его, прикрыв веки. — Поэтому я хочу всё-таки дать тебе обезболивающее, а лучше — вколоть его. — Нет. Бродяга припечатывает, даже не думая. Не раскрывая глаз. Не двигаясь под ладонями браслетника. От его чёткой, мазохистичной позиции хочется скрипеть зубами. Брут смотрит на него, на лицо, покрытое сеткой мелких припухших царапин, кожу, с которой он собственными руками стирал кровь и пыль, немного сероватую и бледную. Волосы Бродяги рыжими паклями свисают к плечам, закручиваясь на концах. Жилистая грудная клетка под его пальцами движется словно бы аккуратно, с постоянной готовностью вновь ощутить режущую боль, проходящую по нервам неровной молнией. Он выглядит чуть живым, но слишком стойким. Никогда ещё Бруту никто не казался "слишком стойким", глупым, упрямым — да, но не стойким, этого понятия, казалось, не может быть в избытке, но все правила когда-то ломаются. В случае Бродяги, ломают им, скорее всего, хребет. Прикрытые веки, тёмные от синяков, не поднимаются. Брут хочет заставить его распахнуть глаза, посмотреть в ответ и, может быть, одной мыслью поведать свои чувства. Ведь не может он быть сейчас просто раненным зверем на чужой земле, перед врагом. Врагом... Как давно, с тех пор, как они узнали о существовании друг друга, вслух звучало это слово. Оно сквозило меж ними, словно незримая химическая реакция аур, почти слетало с губ в порыве некрасивых, абсолютно не остроумных споров, больше похожих на перелаивание зверей. Его один раз произнёс Бродяга в самом начале и один раз Брут в самом конце. А тогда, за куполом, средь покосившихся деревьев и странного звука дикого леса, с сухими листьями в волосах, они врагами не были. И потом, под открытым небом, когда Брут следил за пальцем Бродяги, указывающим на созвездия, словно бы тот просто хотел блеснуть знаниями. И у костра, когда Брут через силу кривил губы, помогая какой-то девочке починить механическую птичку, делая вид, словно всё что, его интересует, это то, насколько быстро Икар закончит, и его можно будет забрать в Полис. А особенно они не были врагами в тот день, когда Брут притащил с собой пару тонких высокопрочных пластинок для канцелярского ножа и вложил их в ладонь Бродяги вместе с маленькой плиткой шоколада, смотря, как у того зажигаются глаза, хоть он и пытался это скрыть. Тогда они ещё долго держали ладони вместе, словно забыв, как люди передают друг другу предметы, и чувствовали, как металл вбирает их тепло, смешивая его. Даже думать об этот мучительно. И, видимо, Бродяга хорошо постарался над генератором, раз Брута ещё не загасили препараты — браслет, видимо, барахлит. Они тогда долго молчали, а потом… лучше бы они продолжали молчать. Чёрт возьми, он ведь в тот день уходил с мыслью, что всё происходящее — ужасная ошибка. И то, что он чувствует, добром не кончится. Оно и не кончилось. Плечо у Бродяги горячее, кожа почти обжигает не скрытый чёлкой лоб, и Бруту хочется потереться о неё, согревая холодные мысли. Чтобы острые пики воспоминаний не грозили воткнутся в мозг со следующим ударом чужого сердца. И пусть пульс у изгоя медленный, он грохотом отдаётся в ушах, исходя от каждого миллиметра чужого тела. И парадоксально именно сейчас прикосновение ощущается словно зрительный контакт. Брут вспоминает голубые глаза и вздрагивает, когда понимает, что происходит. Он поспешно отстраняется, сам даже ведь не заметил, как вжался в чужую кожу, и отходит к раковине, отворачиваясь. Глупое решение, когда сам повесил туда зеркало. — Ты, блять, определись. Бродяга в отражении приподнимает голову. — Я уже заебался, понимаю, браслетик мозги шлифует, но не может же быть… — Мой браслет сейчас скорее ненужный хлам, твоими стараниями, — бутылка прозрачная, и сквозь стекло видно початую горячительную жидкость. Открутить крышку, глотнуть, выдохнуть. Обожжённое горло просит воды, но Брут протягивает бутылку изгою. Тот принюхивается и, когда горлышко приближается к губам, накреняясь, делает пару жадных глотков. — Водка, — он кривится. — Ну и дрянь же ты пьёшь. Отрицать глупо. Полотенце со льдом на коленях у Бродяги начинает мокнуть, пропитывая водой грязно-зелёную ткань штанов, размачивая подсохшие красные пятна. Тот даже не морщится. Нужно подойти и вернуть компресс к рёбрам, но Брут остаётся на месте. Они снова молчат. Словно вернулись к тому, что было меж ними в тот день за куполом. Словно не было обличающего разговора и громких слов, брошенных из опьянённого резко начавшими поступать в кровь успокоительными мозга. Когда один был в бешенстве прилива адреналина, а второй — в его же подавлении. — Сука, лучше бы в трущобы потащился, от одного твоего вида тошно, трагикомедия. — Точно, и подох бы там у первых же мусорных баков. — У кого-то, я вижу язык, развязался… Он стихает, пережидая приступ боли в связках. Брут видел, каким чёрным дымом горел генератор, надышаться можно было парами очень разной дряни, так как конструкция предусматривала чёртово море токсичных элементов. Но он отчего-то надеялся, что это только из-за температуры воздуха, высоко, где летел Бродяга. Лучше бы он был идиотом, легче было бы так думать на самом деле. — Можешь просто сказать спасибо за то, что я не дал тебе загнуться и не вызвал стальных. Он старается сказать это на одном дыхании, назидательно смотря на изгоя. Но не тут-то было. Лицо напротив расчерчивается широким штрихом улыбки, Бродяга открывает глаза и смотрит на него с почти сочувственным выражением. — Ага, а ты бы их вызвал, герой своего имени. Меж ними больше полутора метров, но кажется, словно последнее произнесли Бруту прямо в ухо, ошпарив кожу. Он отворачивается к зеркалу, залпом выпивает пару глотков, чувствуя, что стекло горлышка ещё слегка тёплое от чужих губ, и роняет голову вниз, над раковиной. Изгой за его спиной странно выпускает воздух. Словно сам жалеет о том, что произнёс. И они молчат снова. Смотрят друг на друга сквозь идеальную гладь зеркала глаза в глаза. И это не так, как было за куполом. Это до рези под рёбрами и комка в горле иначе. Хочется ударить в зеркало кулаком или ополоснуть голову под струёй ледяной воды, чтобы избавиться от болезненных эмоций. Браслет, судя по всему, окончательно вышел из строя, раз на золотого так накатывает. Бродяга в его ванной комнате словно худший триггер. И всё вокруг теперь в Бродяге, даже не спрятаться. Пол усыпан алыми салфетками и бинтами вперемешку с тряпками, бывшими раньше одеждой, зал и холл в кроваво-грязных следах, коридор у апартаментов чист от стекла, но окно никто там ещё не восстановил. Да куда там — сам Брут весь в Бродяге. Волосы, впитавшие его запах, руки с оставшейся под ногтями пустошной пылью, запятнанные самим изгоем белые рукава, губы, слишком быстро запомнившие теплоту стекла. Кажется, не поможет и вылезти из собственной кожи. Он оказался в ужасной ловушке и ступил в неё даже не сегодня, а в тот самый первый раз, когда шагнул за границу Полиса, ведомый ответственностью за Икара. Когда тот подвёл его к кромке леса, где их ждала Муза и тёмный опасный силуэт её спутника. Когда парень в капюшоне ниже Брута на пол головы одним точным ударом опрокинул его в траву, выбив весь воздух из лёгких, и посмотрел своими голубыми, словно свечение купола, глазами куда-то чуть глубже, чем смотрел любой иной. — Но я, знаешь ли, не Цезарь. Голубые глаза за плечом ближе, чем были. Не понятно, как он умудрился так беззвучно подняться, но факт остаётся фактом — Бродяга прямо за его спиной стоит весь помятый и покорёженный и смотрит так… Словно они снова за куполом. Только голос его звучит глухо. — Ты, конечно, тот ещё кретин, раз не выставил меня после того, что произошло тогда, но… — тонкая мозолистая ладонь ложится не плечо. — У тебя хоть оправдание в виде этой херни на запястье есть, а я просто мудак. И стою здесь сейчас словно Парис. — Это который сын Приама? — Точно. Только из-за того пал целый город, а я пока открыто угрожаю только твоей безупречно вылизанной репутации. Голубые глаза не мигают. — То есть взрыв — это ещё не угроза? — О-о-о, нет, это — лишь проверка на вшивость. Зуб даю, среди ваших объявятся те, кто, один раз почувствовав вкус вольной жизни, возжелают его и начнут раскачивать лодку. Псу только кинь кость. Голубые глаза отливают кобальтом. — И я буду одним из них? — Только если сам пожелаешь. Голубые глаза искрят ожиданием. Голубые глаза... два провала зрачков, две бездны. Голубые глаза… Губы у изгоя отдают металлом, горячим и плавким, словно закинул батарейку в рот. Язык прожигает молнией, стоит последовать за чужим подгоняющим движением, вынуждающим судорожно выпускать воздух в пространство, которого практически нет меж ними. Бродяга болезненно цыкает, и Брут обхватывает его руками, поддерживая за талию и лопатки, обжигаясь о раскалённую кожу, забывая о гематомах и том, что совсем скоро, вероятно, к нему придут. Как минимум, это будет Икар или Лея, как максимум, заявится сама Телезвезда в поисках сенсации. Но пока на коже золотого фантомными пятнами проступает единственное слово «предатель», а изгой неаккуратными, ломкими и порывистыми движениями смахивает их в кучу мусора на полу, ему плевать.