K. I
6 мая 2023 г., 19:35
Где-то есть огонь, который нас согреет, И милосердный свет всевидящих звёзд, И где-то есть любовь, что однажды сумеет Осушить до дна это озеро слёз.
Солнце стояло в зените. Согретые его лучами камни, дома и стены Мондштадта казались выбеленными и уставшими. Голоса людей, скрипы ветряных мельниц, шелест воды из фонтанов, все эти звуки будто падали в бездонный омут, заглушались и растворялись в полуденной хмари. По небу медленно перекатывались густые, слепленные из сахарной ваты и тяжелых снов, облака, и их очертания плыли по крышам, площадям и водной глади Сидрового озера тенями несуществующих зверей. За городом догорала поздняя весна — оглушающе-белоснежным светом там цвели старые вишни и черешни, крупные нежно-розовые лепестки яблонь, цуйхуа и груш были облюбованы пчёлами, и скоро в «Хорошем охотнике» вновь появится душистый светлый нектар. Кэйа, теперь каждый свой выходной тратящий на прогулку к винокурне, наблюдал за диким пробуждением природы, жужжанием опьяненных от сладкой пыльцы шмелей, молодой листвой и терпким запахом древесного сока. Это случалось каждую весну, и каждый раз для Кэйи это было чудом. И теперь, когда он любой свободный от службы миг тратил на неспешную прогулку, то с щемящим восторгом видел, как расцветает земля под солнцем и ласковым ветром. Хотя раз в неделю ему надо было пройти по старым дорогам, все изгибы и выбоины которых он мог бы обойти с закрытыми глазами, посмотреть издали на красную покатую крышу и блестящие от солнца окна, на старые холмистые виноградники с покосившимися от времени опорами и плетёными изгородями. Сам дом казался печальным и притихшим — несмотря на все старания Эльзера и Аделинды, он чувствовал, что его оставили, бросили, не сказав и слова на прощание. Кэйа его понимал — когда рядом с тобой на протяжении долгих, словно прекрасная вечность, лет живет кто-то, кто сияет ярче и теплее огня, сложно пытаться после этого собрать себя заново. …Когда Кэйа впервые пришёл сюда после страшной грозовой ночи, где соль слез смешивалась с железной солёностью крови, где яркие всполохи огня горели, горели, горели и будто желали спалить своего хозяина, а пронизывающий острый лёд колол душу и сердце сотнями тонких игл, то прошёл по разом утратившим все тепло комнатам. Нужно было собрать вещи, снять постельное белье, вынести горшки с наливающимися бутонами светяшками — эта была часть подарка для… В отличие от Кэйи, он не любил букеты, предпочитая им живые, растущие в родной земле цветы. Нужно было запереть свою комнату и отдать ключ бледной, выцветшей Аделинде, что сидела в холле сломанной механической куклой, растерянно перебирая в руках подол чёрного платья. С утра Мондштадт проводил господина Крепуса в последний путь — и теперь траурные цветки благородных сесилий белым удушающим ароматом были разложены по мокрым от дождя дорогам, где оставила свой след погребальная повозка, везущая пустой гроб. Кэйа вышел из комнаты и в последний раз оглядел ее слепым взглядом. Она стала выглядеть пустой и покинутой, словно принимая в себя чувства своего жильца. Ему нужно было спуститься и утешить Аделинду, найти Эльзера и уйти отсюда, не оглядываясь. Вместо этого он подошёл к соседней двери и тихо повернул ручку. В комнате было темно: сквозь плотные шторы не пробивались лучи несмелого солнца, доски пола осуждающе всхлипнули под его ногами — и Кэйа, успев рассмотреть в приглушенном свете, льющемся из коридора, окружающие его предметы, тоже не сумел подавить рваный всхлип, что прорвался из горла. Он увидел осколки вазы с уже потускневшими синими цветами — их ему подарила в то утро новенькая горничная, смущенно краснея. Он увидел распахнутые дверцы шкафа и смятую постель, на молочно-сиреневом покрывале которой чернели странные пятна. Он увидел капитанский китель, брошенный безобразным комом рядом. Кэйа присел на колени и осторожно коснулся рукой ткани на рукаве. Она была слегка влажной — в комнате было холодно, некому было разжигать камин или раскрывать окна. Форма пролежала здесь все это время, храня на себе дождевые капли той ночи и, с ужасом посмотрел на свои пальцы Кэйа, не успевшую высохнуть кровь. Кому она принадлежала — Крепусу, Кэйе или… Кэйа не называл его по имени даже у себя в уме вот уже несколько дней, и сейчас оно, все еще не произнесенное, ножевой раной пробежалось по сердцу и раскурочило беззащитную грудную клетку. Он вскочил, чтобы как можно быстрее выбежать из этой комнаты, где призрачный родниковый смех прятался за шторами, и, конечно, конечно, конечно, его взгляд упал на стол из песчаного дерева. Долгими вечерами при неровном свете лампы они чертили на нем карты, писали отчеты и пили кисло-терпкий виноградный сок, выжатый из крупных, налитых солнцем и августом ягод, которые они собирали вдвоем в последние дни уходящего лета (от него всегда чуть бледные губы приобретали насыщенный багряный оттенок — и Кэйа замирал каждый раз, когда это видел. Так хотелось к ним прикоснуться, очертить плавные мягкие линии — хотя бы чуть дрожащими пальцами, чтобы на подушечках потом остались фиалковые следы… которые потом, в одиночестве своей комнаты, можно будет попробовать на вкус языком). От воспоминания во рту собралась горечь, и Кэйа понял, что теперь не сможет спокойно даже смотреть на когда-то любимый напиток. Хорошо, что из винограда получалось еще и вино… Там, на столе среди вороха теперь никому не нужных бумаг поблескивали острия раскрытых кухонных ножниц, Аделинда как раз жаловалась, что не может их найти — и что-то, что Кэйа сначала принял за маленькие отрезы красной ткани. Как же ему хотелось, чтобы это было так. Он подошел ближе. Он остриг свои волосы. Это была не ткань, а непослушные когда-то огненные пряди, теперь лишь тускло ловящие свет коридора. Жесткие и тяжелые на вид, в его руках они становились мягче и легче самого изысканного шелка из Ли Юэ. Кэйа всегда любовался тем, как льнет пламя к его смуглой коже. Когда он только появился на винокурне, то вместе с Аделиндой каждый вечер костяным гребнем с тонкими и частыми зубчиками вычесывали из волнистой гривы сухие веточки, мелкие листочки и пушинки одуванчиков. Потом Кэйа стал делать это один — они устраивались в саду под пением птиц и закатным солнцем, и он пропускал жидкий огонь сквозь пальцы. И продолжал делать это все их юные годы — укрощать вихры в высокие хвосты, чтобы не мешались на тренировках и миссиях, вплетать в них речные кувшинки, лилии калла и ветряные астры, пока он дремал после изматывающего патруля в высокой траве. Теперь они лежали в его руках перьями мертвых птиц. Неживые, потерявшие свое тепло и свет. Только сжав до побелевших костяшек когда-то упругие локоны, Кэйа вдруг осознал, что больше никогда не сможет дотронуться до волос Дилюка. Имя не сорвалось с губ, но все равно повисло в тишине комнаты. Кэйа обхватил себя руками, стараясь изгнать из себя пронизывающий холод, но лед внутри растрескался сам — и пролился солеными каплями по лицу. — Дилюк. Ему пришлось опереться руками на стол, загоняя под ногти занозы, и снять повязку, потому что ноги перестали держать, а перед глазами на секунду возникло красное марево. — Дилюк. Старый дом закачался в немом крике, отпевальным хоралом отскрипывая свою боль. Он чувствовал, верно, что хозяин, оба хозяина, покинули его. — Дилюк. Имя ударяет больнее топора митачурла, Кэйа из последних сил выбегает из комнаты, вниз, вниз, перепрыгивая через ступени. Он не сможет пробыть здесь больше ни минуты, иначе рассыпется на осколки. …И возвращается сюда спустя неделю, словно пёс, посаженный на цепь. В ордене во всю шло расследование дел Эроха, кабинет Дилюка был заперт и опечатан, а в его нагрудном кармане лежал ворох писем, написанных темными пьяными вечерами в его новой квартирке, которые он должен был отправить, но пока не знал — как, и две ярко-горящие блестяшки, что бились хрустальным звоном при каждом его шаге. Одну из них положила в подставленный купол его ладоней бледная Джинн, а вторая — на неё он даже не мог смотреть. Ему нужно было взглянуть на винокурню, убедиться, что она все ещё стоит, что не исчезла иллюзорной дымкой вслед за своим господином. Аделинда обняла его почти до хруста в рёбрах, молча выставила обед, порции которого явно были рассчитаны как минимум на троих человек или одного лавачурла. Присела рядом, подперев щеку рукой. — Я отпустила остальных служанок. Для поддержания порядка в пустом доме хватит и меня одной, — она с потаённой надеждой посмотрела на него, словно надеясь, что Кэйа возразит. Он покачал головой. Зачем держать бедных людей в свежей могиле? Ее молчаливыми хранителями должны были стать только трое. Пока он катал по тарелке золотистые ломтики молодой картошки, а Аделинда смотрела на него и тихо вздыхала, в холл ворвался встрёпанный Эльзер. — Аделинда, господин Кэйа! Над полем работники заметили сокола мастера Дилюка! Кэйа вскочил, чуть не опрокинув стул и бокал с вином, и бросился на улицу. Действительно, над виноградниками кругами летала знакомая птица, издавая короткие тоскливые звуки. Заметив его, сокол резко сорвался вниз и впился когтями в плечо. Кэйа осторожно погладил мягкие перья на шее, и птица наклонила голову ниже, выпрашивая следующую ласку. Аделинда аккуратно сняла с лапки привязанное письмо, вложила в его руку, а сама с тихим «я принесу воды и свежего мяса» ушла обратно в дом. Эльзер тоже незаметно скрылся за углом. Он остался наедине с письмом Дилюка. Сокол, почувствовав его боль, легко почесался клювом о его макушку. Кэйа распустил стягивающую бумагу ленту. …Зачем Дилюк тратил место на пустые слова? Он писал, что продал особняк в городе (поверенный, пришедший на похороны, рассказал Кэйе, что он уже давно был переписан на Дилюка. Видимо, отец хотел, чтобы тот превратил его в своё семейное гнездо, наезжая на винокурню только в редкие выходные — Крепус не понимал их детской и наивной любви к старому поместью и всегда стремился ещё сильнее привязать их к городу и Ордо), сделка завершится через несколько дней. Он просил съездить туда и, если захочется, забрать что-то себе на память. Мора за продажу придёт на фамильный счёт Рагнвиндров — Дилюк просил позаботиться, чтобы все работники и слуги получили справедливую плату, Аделинде и Эльзеру он поручал выписать себе с этих денег жалованье на три года вперёд… «А все остальное, Ади, передай Кэйе. И прости, что бросил все вот так» Это были пустые слова, не несущие никакой информации. Где он сейчас? Как он? В порядке ли? Не лежит ли где-нибудь, раненый и бедовый? Но, по крайней мере, он был жив. Об этом тихо пел Кэйе огненный свет в его нагрудном кармане. И теперь он мог привязать к доверчиво подставленной лапке свои пустые слова. Постепенно наваждение — бежать на винокурню в любой свободный миг — сходит на нет. Он обживается в городе, больше вникает в орденские дела, тренирует новичков, тетешкает Кли, свыкается слышать от Вагнера не тепло-насмешливое «мальчишка Рагнвиндров», а непривычное для них обоих «сэр Альберих», медленно с помощью Вэл выстраивает тайную сеть информаторов, чтобы никогда больше не допустить событий того апрельского вечера, берет под железное крыло Фатуи, ходит с экспедициями на Драконий хребет, где в морозной тишине выпускает из своего меча ледяные иглы. По ночам, забираясь в протянутые каменные ладони статуи божества, распивая вино, одолженное из погребов винокурни, Кэйа смотрит на огоньки-звёзды и думает: ты тоже их видишь? Ты тоже на них смотришь? Освещают ли они твою дорогу, пока ты пробираешься где-то там во тьме? Прикрывают ли твою спину? Она ведь всегда была твоим слабым местом, мне всегда приходилось следить, чтобы… Первый год выдаётся самым трудным, но постепенно он свыкается со своим одиночеством, заворачивается в него словно в тяжелую королевскую мантию. Слова и улыбки становятся острее, смех без смеха звучит почти натурально, и простой люд Мондштадта, принимающий все за чистую монету, привыкает к новому Кэйе, считая, что теперь, когда нет юного гения, надёжного старшего сына, опоры Ордо Фавониус и наследника «Рассвета», Кэйа будет сиять и защищать этот город за него. Они не ошибаются. Некогда Кэйа думал, что когда ему придётся сделать выбор между прошлым и настоящим, он будет тонуть в сомнениях. Он захлебывался в них, эти тяжелые мысли отравляли его чувства — ему казалось, что они убивают все светлое, что есть в сердце. И Кэйе было так страшно, если это коснется Дилюка, ребенка солнца и свободы, который принадлежит свету всей душой. Иногда Кэйа думал, что он сам — и есть свет. По крайней мере, в его собственной жизни. Поэтому нельзя было позволить ему приблизиться еще ближе — к тому темному провалу, в котором черным ядовитым огнем горела проклятая нация. Разумом он это понимал, сердце — отказывалось это признавать. Оно тянулось к Дилюку словно цветок к солнцу. Но оказалось, что они так сильно вросли, вплелись друг в друга — как мощные лозы хмеля обвивают беззащитные деревца — что, причиняя боль Дилюку, Кэйю накрыло еще большей, словно отдачей. Чувствовал ли то же самое Дилюк? Оказалось, что этот дурацкий, смешной выбор был сделан им давно — в какой-то обычный, неприметный миг, полный солнца, смеха и ветра — просто Кэйа, глупец, до последнего этого не осознавал. Пока стало не слишком поздно. Как подкинуть в сомнении монетку — в тот момент, когда она зависает в воздухе и устремляется вниз, человек уже всегда понимает, чего хочет. Если бы он сумел понять это раньше, не возлагая свою судьбу на покорёженные свежей утратой плечи, получилось бы у них переиграть ту ночь? Если бы он подобрал другие слова и время? Эти мысли приходили укоряющими тенями в его квартиру, присаживались на край кровати, подоконники и стулья. Долгими ночами он видел их неправильные очертания, неясные всполохи в свете фонарей. Но время шло, складывалось в мозаику недель и месяцев. Пробежал первый год. И второй. В тайнике на крыше ордена хранилось единственное письмо, написанное родным почерком; Мондштадт жил своей спокойной, неторопливой жизнью — приходили и уходили дожди, луна серебрила шпили собора, по вечерам они с Розарией сидели за уличным столиком «Доли ангелов», мешая в себе градусы и тоску, чтобы потом он мог вернуться в свою квартиру и быстро уснуть, не думая ни о чем. А потом случилась та страшная ночь. …День тогда складывался безобразно: где-то на границах с Ли Юэ обнаружилась новая банда похитителей сокровищ, которых видели вместе с Фатуи. Непонятны были мотивы ни первых, ни вторых, поэтому Кэйе пришлось взять бумаги с собой, чтобы поразмыслить над их дальнейшими действиями. На душе было муторно, но Розария была занята, а пить без нее, в одиночестве, не хотелось. В сварливых чувствах он поднимался по лестнице, вставлял ключ в замочную скважину и — когда дверь отворилась — замер. Что-то изменилось. Он не мог понять, что именно: предметы стояли на своих местах, никаких следов взлома или посторонних звуков. Но подсознание вопило от туманной тревоги, а Кэйа привык ему доверять. Он еще раз оглядел квартиру, неторопливо раздеваясь, когда услышал звонкий треск со стороны спального уголка. На полу, в осколках разбитой вазы лежали изломанные стебли травы-светяшки. Кэйа срывал их, когда бывал за городом — их мерного, тусклого сияния бездонные тени боялись сильнее огня. Теперь они, изломанные и потускневшие, предчувствием скорой беды покоились у него в руках. Он убирает осколки и бесполезные теперь цветы, проходит на кухню и, стараясь отвлечься, садится за отчеты и донесения. Вечер тянется, тянется густой липкой смолой. Кэйе кажется, что в квартире он не один. Кто-то ходит рядом с ним, опаляет затылок дыханием, тихо вздыхает, цепко наблюдает за каждым его движением. Сначала он думает, что просто сильно устал — и тени, что всегда выходили только глубокой ночью, вдруг решили начать укорять его еще с вечера. Потом Кэйа чувствует, что нет, это что-то другое, что-то невыносимо знакомое, что-то, по чему он тосковал уже долгую вечность. Ему кажется, что сейчас рядом с ним стоит Дилюк, мягко усмехаясь и заглядывая в документы. Кэйа может представить, что сейчас ласково бы проворчал тот — что нельзя выносить важные документы из штаба, Кэйа, это запрещено… Потом Кэйе кажется, что он действительно слышит тихий, драгоценный голос. И это выше его сил: он ненавидит свое подсознание, что выкидывает такие штуки, он ненавидит свою квартиру, где теперь невыносимо находиться. До боли хочется, чтобы Дилюк действительно был здесь, сидел на диване, укутавшись в плед и отпускал свои беззлобные шутки. Он вылетает из дома с одной мыслью в голове: напиться, напиться так сильно, чтобы даже думать не получалось. Потому что сердце жжет надеждой, но где-то в глубине почему-то начинает нарождаться необъяснимая тревога. Потом все происходит как в тумане. Он возвращается почти не стоя на ногах, падает на пол, прижимаясь к двери, давится чувствами и словами, от которых не спасло даже вино. На несколько секунд он отключается, но находит в себе силы донести бренное тело до кровати. Тревога никуда не делась и, перед тем как все-таки закрыть глаза и проспать до утра, он достает Глаз бога. Просто проверить, посмотреть на его трескучий свет. Убедиться, что все в порядке. Все не в порядке. Он понимает это, только прикоснувшись к холодному, помертвевшему стеклу. Кэйа подносит его к лицу, надеясь, что ошибается, но… Он не горит, внутри — лишь тусклость и пустота. Она перебирается и на него, оплетая тело и душу глухой безнадежностью. Почему-то падает ширма, но он не может отвести взгляда от маленькой вещицы, что сейчас, кажется, разрушила ему жизнь. Пока тело бьется в агонии, выпуская из себя невыносимую боль вместе с воем, пока по квартире разливается синее холодное сияние льда, мысли в голове Кэйи почему-то приобретают кристальную ясность. Он не доживет до утра, если… Сами собой на ум приходят слова молитвы. Кэйа никогда не доверял этим существам, но сейчас они единственные, кто может его услышать. Милостивые, бесчеловечные боги. Я прошу вас в первый и единственный раз. Не забирайте его у этого мира, не отбирайте его у меня. Если вам так хочется — посмотрите на него часок, на его доброе сердце и ласковый свет, а потом отпустите его обратно, верните его мне. Для вас это ведь всего лишь песчинка, А для меня это так много, всего лишь целая жизнь. Верните его, верни… …Хрупкое, почти незаметное теплое сияние начинает греть его вымороженные пальцы. Он смотрит на него, ничего не видя из-за пелены слез, а потом засыпает, прижав все больше разгорающееся маленькое пламя к груди. И вновь начинает сбегать на винокурню как зачарованный.
