Панацея

there's things I wanna say to you,

but I'll just let you leave like if you hold me without hurting me you'll be the first who ever did. there's things I wanna talk about,

but better not to give but if you hold me without hurting me you'll be the first who ever did.

В свое оправдание Уиллу нравилось думать о том, что все это вышло случайно. По крайней мере, первые пару раз. Он вовсе не специально подхватил ангину именно в начале лета, когда попал под проливной дождь, возвращаясь из замка Байерсов и даже не замечая колошматящего по плечам ливня – слишком увлекся размышлениями о последнем году в средней школе и о том, как теперь изменятся его отношения с так стремящимися побыстрее вырасти друзьями и в особенности Майком, у которого недавно появилась девушка; и он не специально обжегся кипятком, пытаясь снять с плиты закипевший чайник, который мама забыла выключить, потому что слишком спешила на работу, а он глубоко задумался о том, что бы подарить Майку на день рождения; и не специально угодил в овраг, повредив ногу, когда ехал на велосипеде из школы, думая о… да, снова о Майке. Все это случилось не специально. Другу пришлось провести львиную долю летних каникул в его комнате по чистой случайности. Уилл никогда не считал себя настолько неуклюжим, но признаваться вслух, что он калечил себя ради чужого внимания он не собирался – во-первых, это была наглая ложь, во-вторых, все, что началось потом, ни в какое сравнение ни шло с этими детскими шалостями. Но мысль о том, что даже его вытянувшееся неповоротливое тело подсознательно создавало идеальные условия для того, чтобы Майк был рядом, дарила спасительное облегчение и позволяла снять с себя хотя бы часть ответственности за чужое неведение. Да, это все не Уилл, не он тянет Майка к себе, не он заставляет томиться от беспокойства, это его жадное, вечно требующее внимания тело. Было время, когда Уилл по-настоящему считал его своим врагом. Оно оставило на себе такой яркий, истошный отпечаток Изнанки, что Уилл поражался, как это другие не видят у него в груди зияющую дыру размером с Хоукинс. Но деться от самого себя было некуда, со временем пришлось привыкнуть и к кошмарным видениям, и к паническим атакам, и к постыдным снам вовсе не о том, что скорее всего видели его друзья. Уилл приловчился прекрасно распознавать сигналы своего организма. Он вообще всегда тонко ощущал любые потусторонние материи, включая самого себя. Поэтому после счастливых случайностей начались эксперименты. Сначала было совестно вот так в открытую врать о том, что ему плохо, поэтому Уилл цеплялся за крохотный, но настоящий повод, раздувая его до гигантских масштабов: если ему слегка жали новые, пока не разношенные кроссовки, можно было наплести, что из-за боли в ноге ему невероятно тяжело бегать на физкультуре, и тогда Майк преданным псом сидел рядом с ним на скамейке все сорок минут, глядя обеспокоенно своими огромными черными глазами и касаясь его так, как будто от одного неверного движения Уилл разобьётся словно дорогой хрупкий фарфор; если ночью ему снился очередной кошмар, оставляющий после себя привкус ужаса и кислоты на сухом языке, его можно было списать на головную боль и до конца дня наслаждаться вьющимся вокруг Майком, подкармливающим его леденцами и водящим до медпункта, а потом и заставляющим медсестру мерить ему давление, считать пульс и отпаивать крепкими настойками; если горло у него слегка першило, и Майк бог знает каким образом улавливал изменения в нем даже через рацию, то он мог примчаться к порогу Байерсов через весь город, затаскивая в его комнату тележку чипсов, любимых конфет и горячего сладкого чая. Даже мама удивлялась, что Уилл столько болел тем летом. Но по-другому заставить Майка перестать думать об Оди у него не получалось. Теперь, когда подростковая помешанность Майка на том, чтобы быть крутым парнем, встречающимся с девушкой-супергероем, осталась в прошлом, Уилл понимал, что, вообще-то, мог все устроить по-другому. Мог по-хорошему, по-честному, по-менее-жадному. Но тем летом, когда боль от простой картинки чужих сцепленных рук заставляла желудок сжиматься в приступе отвращения и обиды, оседающей внутри отчетливым ощущением предательства, Уилл не мог думать по-хорошему, по-честному, по-менее-жадному. Майк всегда был его, с самого начала был его, а теперь отдалялся так неумолимо и стремительно ради девчонки, которую знал всего ничего, что Уилл просто не мог его отпустить, не мог не попытаться заставить наивную простодушную Оди бороться с ним за Майка, пусть даже она не знала, что они его делят. У Уилла больше ничего не было. Дружба с Майком порой казалась единственной вещью, удерживающей его на краю пропасти – там, на самом дне зияла пустота, безумие и реки крови. Изнанка все у него забрала, отняла даже сущие мелочи: теперь он не мог нормально есть любимое апельсиновое желе, которое оседало на языке склизкой жижей, до тошноты походящей на ту мерзость, которая выбралась из него после возвращения; не мог смотреть фильмы ужасов вместе с друзьями, не вздрагивая от каждого громкого звука словно забитая собака; не мог даже нормально поговорить с мамой, зная, что в ее с первого взгляда простых вопросах кроется вечное подозрение в том, что с ним опять что-то случилось, что у него очередные проблемы. Проблем, на самом деле, был вагон и маленькая тележка, но Уиллу в последнюю очередь хотелось, чтобы его и без того замученная, самоотверженная до нездорового состояния мама вновь переживала из-за трещин на фасаде его душевного состояния, которые уже ничем нельзя было залатать. Уиллу невозможно было помочь. Он дышал без перебоев, только если Майк смеялся рядом, не ощущал потустороннего холодка на затылке, только если Майк налетал на него с объятиями при встрече, сдерживал ненормальное желание пройтись бритвенным станком по запястью после особенно мучительных ночей, только если Майк сонно хлопал глазами с подушки напротив. Майк оставался связующим звеном с реальностью, в которой Уилл больше не видел никакого смысла. И да, если ради этого ему приходилось врать своей будущей сестре, Байерс готов был упорно преодолевать отвращение к самому себе. Доверчивость Оди – это вообще отдельный разговор, к которому Уилл не будет готов никогда. У него было море воспоминаний из детства. На основе них ставился этот эксперимент, на основе них создавалась безумная гипотеза, на основе них она доказывалась и торжественно была провозглашена Уиллом подтвержденной. Он помнил, как в продленке падал с качелей, а Майк в мгновенье ока оказывался рядом, крепко держа его за руку и дуя на ранку такими осторожными нежными выдохами, что боль моментально притуплялась удивлением; помнил, как в садике неделями валялся в постели, подхватываю всю возможную заразу, начиная от легкой простуды и заканчивая воспалением легких, а Майк выносил своей маме мозг, заставляя привозить его к Байерсам по вечерам и читать Уиллу вслух, смотреть мультики или придумывать истории о приключениях супергероев; помнил, как тонкая светлая кожа на собственных пальцах могла разойтись от всякого неосторожного движения, включая острый край бумаги, а лучший друг уже был рядом, выхватывая из его рук альбомные листы с таким видом, словно Уилл держал в них по меньшей мере яд. Забота Майка не была навязчивой и удушливой, не была вездесущей и смущающей, как это обычно бывало с мамой и Джонатаном, его внимание всегда было приятным и нужным, заставляющим чаще дышать, да почти необходимым. Уилл не любил болеть, но иногда ему казалось, что если болезнь подарит ему еще столько же времени с Майком наедине, то можно и потерпеть. Когда стало очевидно, что от своей драгоценной новой жизни «взрослого парня» Майка можно отвлечь только необходимостью помочь лучшему другу, Байерс быстро нашел этому знанию применение. Теперь он даже не искал повода и мог выдумать любую небылицу, чтобы перетянуть внимание на себя. Особенно хорошо его фантазия работала, если Майк и Оди собирались на свидание – сказывалась жгучая обида. Друзья не врут, ага. Уиллу стоило лишь упомянуть о плохом самочувствии, и Майк с виноватым видом сворачивал все планы, провожая его до дома и забывая на несколько блаженных часов о своей идеальной девушке. В том, что она была идеальной, у Уилла и сомнений не было, вот только в напоминаниях об этом, подкатывающим к горлу жалким болезненным комом, он не нуждался – Байерс прекрасно отдавал себе отчет в том, каким бесполезным и тусклым он кажется на фоне чудо-девочки. Вынужденный столько лет скрывать свои чувства, маскируя их под все что угодно кроме пресловутой любви, Уилл выучился врать так искусно, что порой сам верил в то, что придумывал. Иногда он боялся, что Майк догадается – он смотрел порой так долго и пронизывающе, что Уиллу становилось не по себе, но уже через несколько секунд иллюзия рассеивалась, и Майк снова становился простофилей, покорно следующим за ним по пятам и готовым в любой момент подставить плечо, заслонив его собой. Уилл боялся еще и потому, что Майк всегда умел подмечать детали – иногда Уилл даже вслух не успевал ничего сказать, лишь устало прикрыть глаза или поморщиться, как друг подлетал к нему с взволнованным видом, впиваясь крепкой рукой в запястье и заваливая вопросами о том, все ли в порядке. Но все эти детали, выхваченные из общей картины, Майк никогда не мог сложить вместе, не мог догадаться, что загнанный в пучину отчаяния и желания принадлежать ему Уилл будет готов на что-то настолько подлое. Ему легко удавалось зацепиться взглядом за изменившееся выражение на чужом лице, заметить подрагивающие кончики пальцев или нервно впившиеся в нижнюю губу зубы, но понять, что его обводят вокруг пальца, не выходило. Боже, у Уилла, конечно, был слабый иммунитет, но не настолько, чтобы простужаться от всякого дуновения ветра, а так часто травмироваться о дверные косяки и ножки столов не смог бы, наверное, даже пятилетний ребенок, оставленный дома на собственном попечении. Еще Уилл боялся, что все поймет Оди. Он не знал ее так долго, как остальные, и несмотря на то, что она всегда были приветлива и вежлива с ним, Уилл даже предположить не мог, какой будет ее реакция, если она догадается о том, что он постоянно притворяется, чтобы отобрать у нее Майка. И то, что у него перед ней был должок за спасение из Изнанки, делу не шибко помогало. Но если даже Майку было невдомек, то говорить о девушке, всегда так неподдельно искренне переживающей за него, и вовсе было нечего. Разумеется, кроме того, что перед ними обоими Уиллу было до слез стыдно. Взгляд у Оди был по-детски наивным и честным, смех – открытый и добрый, слова – прямые и бесхитростные, и вся она была словно соткана из этой чистой искренности, которую Майк так боготворил всю свою жизнь. И от этого врать ему было в тысячу раз сложнее. Порой, когда моменты наедине с Майком становились особенно интимными, а сердце замирало от восторга, сладкая нега, разливающаяся по телу живительным теплом, вытесняла ненависть к себе. Тогда Уиллу казалось, что он вовсе не выдумывает. Что он и правда болен, уже давно и неизлечимо, и какая разница, каким словом он эту болезнь назовет, если панацеей от нее станет только рука Майка, сжимающая его ладонь под одеялом. Уилл мечтал, чтобы это мучительное, выжигающее внутренности чувство – любовь, мания, привязанность – передавалось воздушно-капельным путем, чтобы поражало как чума, как смертельный вирус – в самое сердце, быстро и точно. Мечтал заразить Майка. Уилл хорошо знал его. До каждой трещинки на сухих обветренных руках, до каждой выбившейся из запутавшихся кудрявых волос прядки, до малейших изменений в интонации. И тут у него перед Оди тоже было преимущество: Уилл знал, что Майку необходимо чувствовать себя нужным. Необходимо о ком-то заботиться, кого-то оберегать, защищать, вызывать восхищение. Оди любила его, но затмевала собой. В его вездесущей помощи она нуждалась редко и часто воспринимала ее как жалость к себе, детские воспоминания о роли подопытного кролика и вечном контроле заставляли интерпретировать попытки Майка позаботиться о ней и уберечь как способ управлять ей, а на фоне ее силы и самоотдачи он со своей граничащей с безумием смелостью казался сам себе попросту жалким подпевалой супергероини. С Уиллом все было по-другому. Он хотел, чтобы о нем заботились. Мог прожить и без этого, мог справиться с проблемами самостоятельно, мог держать все в себе, и принимать помощь от кого попало он бы не стал ни за что в жизни, но от Майка он бы принял даже ножевое в сердце, не говоря уже о мягких скользящих прикосновениях, зачарованных взглядах и нежном хрипловатом голосе, которым его одаривал друг, когда пытался успокоить. Уиллу вспоминалось, как пьющий, озлобленный на весь свет отец ни разу за всю жизнь не сказал ему доброго слова, как едва сводящая концы с концами мама день и ночь пропадала на нескольких работах, а Джонатан из последних сил пытался совмещать учебу с попытками принести в дом приличные деньги, и тянулся к естественному, встроенному в генетический код Майка желанию защитить его от всего мира словно цветок к солнцу. И то, что Майку это нужно было так же сильно, как ему, служило своего рода утешением. Слабым, но достаточным для того, чтобы Уилл продолжал настойчиво обращать на себя внимание, наплевав на стыд и мораль. Когда Майк с Оди расстались, на этот раз по-настоящему, как сказал ему друг, Уилл совершенно растерялся. Казавшиеся ему тогда безупречными, обещающие закончиться белым платьем и милым домиком у моря отношения развалились будто карточный домик, от малейшего дуновения ветра, которое Майк спровоцировал своими метаниями между ней и… Уилл надеялся, что собой. Позволял себе представлять, что где-то в бесконечном потоке мыслей у Майка в голове среди запутанных желаний, подростковым кризисом и попыток стать кем-то другим нашлось место другу детства, к которому он после разрыва с Оди прикипел еще сильнее. Уилл потом часто думал о том, как он, мнящий себя таким догадливым и внимательным, не понял, что эти их странные созависимые отношения, которые удавкой затягивались на шее, были обречены на провал с самого начала, когда отчаянно нуждающийся в чьем-то признании Майк и ничего не смыслящая в мире вокруг себя Оди встретились в лесу. Иногда, просто ради любопытства Уиллу хотелось Майку отомстить. Немного повредничать, построить из себя неприступного принца, заставить за собой побегать. Но ему никогда не хватало сил прогнать Майка через ту же эмоциональную мясорубку, которую он обеспечил ему лишь несколькими годами раннее – Уилл любил его каждой клеточкой тела, каждым ударом сердца, каждым судорожным вдохом и выдохом, и даже простая мысль о том, чтобы превратить в жизнь эти странные идеи, заставляла лишь льнуть ближе к разгоряченному телу, послушно снося слишком тесные для друзей объятия и пьяные поцелуи без всякого объяснения наутро. Уилл ждал. Сначала ему приходилось соперничать с Оди, теперь с тем хаосом, который творился у Майка в голове, но чем терпеливее он был и чем старательнее привязывал Майка к себе покорной готовностью отвечать на любые его спонтанные попытки проверить, как ощущается обнаженное мужское тело под пальцами, тем быстрее и проще другу давалось принятие самого себя. И однажды вечером, когда они в очередной раз заперлись в подвале, чтобы целоваться на диване, укрывшись от всего мира под детским пледом, Уилл понял, что ему больше не придется притворяться. Теперь Майка было не с кем делить. Он полноправно и безоговорочно принадлежал лишь ему. Но даже спустя много лет у Уилла возникали мысли признаться. Когда Майк оставлял распускающиеся алым засосы на его шее, когда впечатывал тонкие сильные пальцы в его бедра до синяков, когда выдыхал в рот горячее хриплое «люблю», Уилл думал, что ничего в мире не сможет поменять отношение Майка к нему. Но как только наваждение сходило вместе с головокружительным наслаждением, Уилл понимал, что ни за что ничего не скажет. Стыд и вина забывались, стирались из памяти под напором желания Майка сделать его центром своей вселенной, но Уилл не мог сказать по другой причине – Майк так искренне и трогательно был убежден в том, что самостоятельно смог разобраться в себе, самостоятельно смог понять, в чем он нуждается, что сделал это наиболее безболезненным для всех троих способом, что Уиллу, приложившему нечеловеческие усилия для того, чтобы заполучить его себе, с трудом удавалось сдержать смех. Если наивный честный Майк хотел думать, что звезды сошлись так, чтобы он вдруг влюбился в нужного человека, то пусть. Убережет его от лишних раздумий, которые редко заканчивались чем-то хорошим. Уиллу же просто нравилось думать, что все это вышло случайно.