The truth is never seen

«Трудный ребенок». Так его называли чаще, чем хотелось бы слышать. Причины этого были ему непонятны. Данте, по идее, был таким же, как все остальные дети в приюте святой Ламии — восьмилетний шебутной мальчишка, который носился по всему зданию и двору приюта, убегая от монашек и получая от них подзатыльники за любую провинность. Как и другие, он любил играть, лазать по деревьям, шалить и безобразничать на радость остальным. Ну разве что с именем ему малость не повезло — его постоянно сравнивали с каким-то древним его тезкой, который написал какую-то там комедию. Ну написал и написал, ему-то какая от этого польза? Но нет — старшая из воспитательниц приюта, миссис Уилкс, регулярно твердила, что это — промысел Божий, и если у Данте имя знаменитого поэта, то Данте якобы суждено стать таким же великим, как и его предшественник. Данте не любил миссис Уилкс: нянька была слишком приторной со всеми окружающими ее детьми, слишком ласковой, слишком нежной. Это «слишком» неприятно коробило душу, заставляя мысли скручиваться в тяжелый ком, отчего дико болела голова. В эти моменты перед глазами пробегали странные вспышки, видения, черт знает что — какие-то смутно знакомые лица, чья-то теплая ладонь, сжимающая руку Данте, и глухой голос «Прости, сынок… так надо». Он ничего не помнил о своей семье или доме. Словно вся жизнь Данте была заключена в этом приюте, в котором он жил уже практически год. Он совершенно не помнил той жизни, которая у него была раньше. Взрослые уверяли, что это — последствия менингита. Что такое менингит, Данте не знал. Но из разговоров старших он понял: какая-то хрень так перекрутила ему мозги, что у него не осталось никаких воспоминаний. Вообще. Один только кулон, который всегда был при нем. Простенький алый камень на шнурке. Когда-то мальчик хотел его выбросить — для него кулон был аналогичен любой девчачьей побрякушке. Но он так и не смог этого сделать — камень в его сжатом кулаке был теплым. Неестественно теплым, и это тепло было Данте знакомо. Никто не сказал мальчику, откуда у него взялось это украшение — говорили, что оно уже было на его шее, когда Данте попал в приют. Не привыкший задавать лишние вопросы, мальчик смирился с полученными ответами, и с кулоном с этого момента решил не расставаться. И сейчас, прохлаждаясь в тени, отбрасываемой зданием приюта, он задумчиво вертел в руках кулон, поглаживая неровные грани. Ему нравилось касаться этой штуки — на душе становилось легче, тяжелые мысли уходили прочь. — Эй, глядите-ка! — раздался вдалеке голос. — Этот сопляк опять играется со своей побрякушкой! Данте нахмурился — голос был ему знаком. И смешки, сопровождающие его, тоже. Роберт Смит, самый здоровый и взрослый из воспитанников приюта, не упускал момента поддеть кого-нибудь из тех ребят, кому не повезло попасть ему на глаза. До сих пор Данте успешно избегал встречи с Робертом… или же тот не обращал на него внимания, занимаясь своими делами. Огромные, крепкие ноги появились прямо напротив Данте. — Что это за херня? Дай сюда! — Роберт протянул лапищу, чтобы забрать кулон, но Данте резким движением убрал руку за спину. — Отвали, — тихо сказал он, раздумывая, стоит ли ввязываться в драку с Робертом, или лучше смыться, пока не поздно. Лицо Роберта, красное от загара, было похоже на довольную физиономию китайской статуэтки; левую щеку украшала небольшая ссадина — где-то уже успел отхватить по роже. — А то что? Побьешь меня? — приподнял бровь Роберт. Неподалеку от него стояло еще трое мальчишек — подлизы, шавки, свита. Они захихикали, и один из них, лохматый рыжий коротышка, крикнул: — Небось это ему предки дали! Фамильная ценность! — Закрой хлебало, Мерф, — спокойно отозвался Роберт и улыбнулся: — Не, правда, что ли, Злые Глазки? Это тебе от мамы осталось? Данте молчал, спокойно глядя прямо в глаза Роберта. Пусть он никогда с ним не дрался, но за свою недолгую жизнь в приюте Данте уже усвоил несколько правил: никогда не бей первым, не показывай свой страх, не поворачивайся к противнику спиной. Оцени ситуацию, а уже потом действуй по обстоятельствам. — А тебе не похуй? — невозмутимо отозвался он, готовый к атаке. Роберт не любил, когда ему грубили — он привык, что все его слушают, смиренно опустив голову. Разговорчивых он быстро отправлял в нокаут, а потом приводил в себя и награждал дополнительными тумаками — чтобы помнили. Так и сейчас — кулак Роберта коротко метнулся в живот Данте, готовый опрокинуть мальчика наземь. Но тот отскочил в сторону, заставив Роберта промахнуться. — Ах ты… — Роберт начал разворачиваться, чтобы нанести еще один удар, но не успел: Данте схватил его за руку и со всей силы швырнул к стене. Тяжелое тело Роберта шлепнулось о каменную кладку и, упав на землю, погрузилось в облако дорожной пыли. Шавки Роберта замерли, не ожидая такого подвоха. Тот самый рыжий мальчишка бросился наутек — остальные, недолго думая, бросились за ним. Наверняка побежали жаловаться. Данте тем временем подождал, пока пыль рассеется, чтобы увидеть там откашливающегося Роберта. Не давая ему прийти в себя, мальчик подскочил к противнику и, взяв его за грудки, прошипел: — Запомни, говнюк — меня не тронь. Тебе же хуже будет. А вздумаешь еще что-то сказать по поводу моей мамы… — пальцы Данте ухватили ноздри Роберта и оттянули их вверх, заставив Роберта заорать. Данте молча пнул противника по голени, заставив его замолчать, но нос несчастного он так и не отпустил. Убедившись в том, что Роберт внимательно его слушает, мальчик продолжил: — Если еще раз услышу от тебя что-то в адрес моих родных — тебе будет куда больнее, чем сейчас. Я тебе обещаю. — Что тут происходит? — раздался вдалеке голос миссис Уилкс. Данте чертыхнулся и оттолкнул Роберта прочь, разворачиваясь к подбегающей няньке. Позади нее притаились те самые шавки Роберта — гребаные доносчики. — Данте… — голос няни был спокоен, но непреклонен. — Иди к себе в комнату. Мы должны поговорить. Не оборачиваясь на остальных мальчиков, он вошел в здание приюта.

* * *

Никто не приходил читать ему мораль. Вообще, в коридоре было подозрительно тихо. Данте уже не знал, сколько он просидел в своей маленькой комнатушке, ожидая прихода миссис Уилкс. Со скуки он начал считать фигурки, созданные разрастающимися трещинами на потолке, но это быстро ему надоело. Кроме того, невероятно хотелось пить, и Данте раздумывал, стоит ли рискнуть сбегать в туалет, чтобы промочить горло. Наконец, он решился — соскочил с кровати, осторожно приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Пусто… и тихо. Слишком тихо — словно все вымерли. Данте это совсем не понравилось, и он вернулся в комнату, чтобы прихватить деревянную швабру. Просто на всякий случай. Вооружившись шваброй, мальчик на цыпочках пересек коридор и остановился перед дверью в туалет. Дверь была закрыта довольно плотно, и Данте пришлось приложить усилия для того, чтобы распахнуть ее. Из открывшегося проема ему в лицо ударил теплый воздух, пахнущий чем-то неприятным. Данте отшатнулся к стене, зажав рукой нос. Почему-то возникло чувство, что этот запах ему невероятно знаком. Как и странная черная жидкость, медленно текущая прямиком из туалета. «Плохая была идея». Развернуться и убежать он не мог — над жидкостью парили чьи-то горящие глаза. Они смотрели прямо на Данте, и он не мог даже пошевелиться. Глаза медленно приближались к нему. — Почему ты вышел их своей комнаты? — голос няни неожиданно раздался над ухом Данте — он вскрикнул и выронил швабру. Миссис Уилкс отшатнулась, чтобы деревянная рукоять не ударила ее по ноге, и строго посмотрела на Данте: — Я спрашиваю еще раз — почему ты вышел? — Тут… — мальчик указал в сторону туалета и осекся, не веря своим глазам — черная жижа поменяла направление и отдалялась от двери. Потоки черноты медленно, но верно приближались к ногам миссис Уилкс, и Данте понимал, что они могут навредить ей. — Назад! — крикнул он и попытался оттолкнуть няню прочь от жидкости, но миссис Уилкс стояла неподвижно. Она опустила взгляд и увидела потоки странной черноты. Понимающая улыбка заиграла на ее лице: — А... ты боишься, что это меня убьет? Не волнуйся — Лимбо никогда не причинит вред своим жителям. А вот непрошеных гостей он не любит… Данте непонимающе посмотрел на няню — и замер, ощущая, как ужас охватывает все тело. Из глаз и рта миссис Уилкс потекла та же самая черная жидкость, которая была на полу и уже коснулась ее ботинок. Руки няни, протянутые к Данте, также покрылись чернотой, и от них с чавкающими звуками начала отваливаться плоть, обнажая странную, похожую на ржавый металл, поверхность костей. Нет, не костей — это были какие-то шарниры, как у гигантских кукол. По всей их длине протягивалось широкое лезвие, сложенное наподобие перочинного ножа. И оно медленно начало раскрываться... Данте не помнил, как бежал по коридору, пытаясь не споткнуться. Перед его глазами все еще стояла жуткая фигура няни, превращающейся в какое-то чудовище, а в ушах продолжал звучать скрежет раскрываемого лезвия. Данте старался бежать все быстрее — ему казалось, что монстр прямо у него за спиной, уже готовый одним ударом своего лезвия отсечь ему голову. Все-таки нога подвернулась на скользком полу, и Данте, пролетев вперед, проехал несколько футов по полу. Предчувствие не обмануло — монстр с хищным резким криком пролетел над головой, а его оружие опасно царапнуло по каменному полу рядом с Данте. Раздался грохот — тело чудовища влетело в шкаф, стоявший в конце коридора, и опрокинуло его, заблокировав дверь на пожарную лестницу. «Черт!» Единственный путь побега теперь был отрезан, и Данте огляделся, пытаясь найти другой способ убежать. Тут он вновь ощутил знакомый запах — настырная черная жижа вытекала из-под опрокинутого на тварь шкафа и направлялась обратно к Данте. — Не подходи! — крикнул он и, с трудом поднявшись на ноги, бросился назад, к туалету. Но путь ему неожиданно преградила знакомая грузная фигура. Данте резко затормозил, пригнувшись, чтобы избежать мощного удара кулака, вошедшего в стену. Сам Роберт явно переживал не лучшие дни — его ссадина на щеке разрослась в огромную рану на пол-лица, вместо крови из нее текла та же черная жидкость, глазницы были пусты. А тело… оно напоминало огромную вазу: белое, с черными трещинами, из которых тянулись тонкие, как стебли растений, щупальца. Рот Роберта приоткрылся, и жуткий, шипящий голос пронесся по коридору: — ДААААНТЕЕЕЕ… Мальчик замер — бежать было некуда. С одной стороны подступала уже не только черная жидкость, но и монстр, притворявшийся миссис Уилкс. С другой стороны, буквально в двух шагах от него, стоял Роберт, пытающийся вырвать свою руку из стены. Почему-то на ум приходили те же самые правила выживания в приюте, которые сейчас были совершенно бесполезны. Не бей первым — а чем ему бить? Не кулаком же! Не показывай спину — это чревато отрубленной головой. Не показывай страха — легко сказать, если ты даже не знаешь, с кем ты дерешься! «Демоны». Мысль, спокойная и уверенная, исчезла так же внезапно, как появилась — оставив после себя только тепло где-то в районе сердца. Тепло… нет, уже не тепло — жар. Чертовски сильный, обжигающий жар, проникающий сквозь тело прямо на лопатки. Роберт, вернее то, что когда-то было Робертом, вырвал свою руку из стены и невольно отшатнулся, позволяя Данте пару секунд форы. Мальчик немедленно бросился ближе к приоткрытой двери, оставляя тварей за спиной, которая буквально горела огнем. Данте не выдержал — закричал, упав на пол и обхватив себя руками. Горячо, больно! Слов нет, как больно! А твари тем временем приближались, готовые разрубить его на клочки — просто потому, что они всегда убивали людей вокруг. Просто потому, что обожали это делать, чувствуя себя безнаказанными. Короткие, точные, непонятно откуда взявшиеся мысли постепенно заглушали боль, давая Данте понять одну важную вещь — ему надо убить этих тварей. Так или иначе, он ОБЯЗАН это сделать. Именно он, поскольку никто больше этого не сможет сделать. Никто не сможет ему помочь — только он сам. Боль затихала, но на спине чувствовалась тяжесть, кожу словно стянуло какой-то пленкой. Твари неожиданно замерли, словно не понимали, что происходит. Данте перекатился на спину, пытаясь охладить ее — в лопатки со звоном уткнулось что-то твердое. Он осторожно отвел руку за спину, ощупывая стальной продолговатый предмет, непонятно как оказавшийся у него на спине — и поморщился, ощутив, как лезвие прорезает кожу на пальцах. Лезвие. Меч. Твари вышли из оцепенения и с хищными криками накинулись на мальчика, стремясь разорвать его, пока он не встал на ноги. Данте быстро перекатился в сторону кровати, увернувшись от чудовищ, и боль пронзила его спину — лезвие непонятно как полученного меча прорезало майку и кожу. Данте ухватился за рукоять, ожидая, что меч окажется тяжелым — лезвие с легкостью соскользнуло со спины, опасно просвистев в воздухе. Меч был словно создан для руки Данте — не слишком большой, и не слишком короткий. Он был не так уж тяжел, но и легким его назвать было трудно — однако, он будто являлся продолжением руки Данте, стал с ним одним целым. Классная штука. Твари на полу заворочались, пытаясь встать. Данте обернулся к ним — жар вновь опалил душу, выжигая все мысли и страхи, оставляя только жажду убийства. Через секунду все было кончено. А еще через минуту Данте отшатнулся к стене, не веря своим глазам — на полу перед ним лежали няня и Роберт, в своем человеческом виде. Оба были разрублены пополам — кровь была везде, даже на руках у самого Данте. Меч, с помощью которого мальчик убил тварей, куда-то исчез. — Миссис Уилкс! — раздался в конце коридора голос молоденькой девушки-монашки. — Миссис Уилкс, вы тут? Голос приближался, и Данте понял, что ему пора сматываться. Спустя несколько секунд он выскочил в окно приюта,приземлился на ноги и, стараясь бежать как можно быстрее, помчался к ограждению, возле которого рос мощный раскидистый дуб. Уже залезая на ветку дуба, чтобы перемахнуть с нее через ограду, Данте услышал протяжный визг монашки, увидевшей трупы. Что было в приюте потом, он так и не узнал.

* * *

С того самого дня его не покидали голоса. Те самые шипящие голоса, на все лады скандировавшие его имя, когда Данте так или иначе попадал в это странное место. Лимбо, как его называла бывшая миссис Уилкс, был практически неотличим от обычного города — разве что цвета тут были намного ярче. И запахи более резкие. И людей совсем не было — одни только демоны. Впрочем, демоны были и в обычном мире: скрывались среди людей, выдавали себя за их друзей, соседей и приятелей. Данте часто встречал семейные парочки, в которых один из влюбленных обязательно был демоном. Как и продавец хотдогов на углу, как бродяга из метро, где также сновало много, немыслимо много тварей. И никто их не замечал, кроме самого Данте. Он не понимал, за какие такие заслуги ему выпала честь наблюдать весь этот ад, и порой ему не хотелось ничего видеть. Не хотелось знать, как хренова жизнь на самом деле. Данте показал бы людям, что происходит, что за существа на самом деле живут у них под боком. Но ничего не получалось — любая тварь, которую он убивал, в реальном мире выглядела как человек. Даже после смерти. Его часто сажали за решетку — так, за хулиганство или дебоши, которые он невольно устраивал, разбираясь с очередной группой тварей. Повезло, что убийство ему пока не пришили — Данте успевал скрыться. Хрен знает, как ему это удавалось — видимо, просто везло. Чем больше Данте сражался со всем этим, тем больше понимал — людям на самом деле глубоко похуй, что творится вокруг них. Главное, что мягкие и нежные задницы целы и прикрыты — остальное неважно. Главное, что рядом нет ничего незнакомого, что вызывает ужас и отчаяние. А то, что Данте пытался помочь, в очередной раз разбираясь с демонами, никому не интересно — люди их не видели. А вот самого парня, который разнес очередной клуб или завод, где работали мирные и ни в чем не повинные граждане, невзлюбили. Считали трудным подростком, отщепенцем, врагом народа. Впрочем, со временем Данте перестало беспокоить то, что о нем думают другие. Да и эти самые другие также перестали его волновать. Не хотят понять, что вокруг за пиздец творится — их проблемы, не его. Он не нанимался быть спасителем, каким-то гребаным революционером или героем для людей. Он вообще сам не желал все это видеть — и пытался забыться. Бродил по городу, ввязывался в любую драку, которая ему попадалась на глаза, начал пить уже в десять лет — и первое время ему действительно удавалось забыть обо всем том, что происходило вокруг него. Пока не случилось что-то из ряда вон выходящее.

* * *

Вначале он ничего не почувствовал. Просто какой-то козел ткнул ему в грудь нож, и стало труднее дышать. — Какого? — все тот же козел ошарашено отступил, непонимающе глядя в лицо Данте. — Ты не дохнешь?!! Его дружки, вооруженные трубами и ножами, замерли бесполезными декорациями, не смея и шага сделать. Данте невольно вспомнил шавок Роберта из приюта — пока на них не гаркнешь, они даже не вякали. Здесь было ровно то же самое. Данте удивлялся: как можно думать о чем-то постороннем, когда тебе в грудь просто взяли и вонзили нехуевый такой нож, который наверняка пропорол сердце насквозь. По идее, Данте должен валяться мертвой тушей уже секунд десять, но вместо этого продолжал стоять, недобро глядя на идиота, решившего поиграть со своим ножичком. — У меня другие планы на вечер, — криво усмехнулся Данте, отчего козлы шарахнулись прочь. Словно зомбака какого увидели, или вампира… впрочем, это их проблемы. А вот говнюка, чей нож мешал дышать, он сейчас проучит. Секунда — и главный недоносок валялся на земле с разбитым носом и окровавленной губой. Остальные уже побросали оружие и кинулись прочь, пока Данте ломал их предводителю вывернутую за спину руку. Он уже и забыл, по какому поводу они подрались — появились другие, более насущные проблемы. Одна из этих проблем сейчас жалобно хныкала под ним, прося о пощаде. — Не вопрос, — хмыкнул Данте и со всей силы приложил недоноска головой об асфальт. Тот крякнул и затих. Вдалеке раздался звон брошенной трубы — это убежал последний из приспешников вырубленного козла. Скатертью дорога. Во рту неожиданно появился знакомый привкус крови. Данте встал на ноги — в голове на секунду помутилось, а тело словно током долбануло — он даже вздрогнул. Пошатнулся, оперся на стену, и замер, пытаясь прийти в себя. Рука нащупала рукоять чертового ножа и осторожно начала вытаскивать его из тела. Дикая, просто свирепая боль заставила сцепить зубы, чтобы сдержать крик — но Данте продолжал вытаскивать нож, не задумываясь о том, что кровь из раны может хлынуть фонтаном. Так и случилось — тонкая струйка красиво брызнула на асфальт, и капли крови, смешавшись с дорожной пылью, мгновенно потемнели. И... это было все. Данте непонимающе опустил голову и провел рукой по открытой ране: из нее медленно сочилась сукровица, постепенно свертываясь и засыхая на коже. Словно пустяковая царапина заживала — даже быстрее. И во рту вкус крови уже не ощущался. — Что за хуйня? — только и смог пробормотать Данте. Только что его пырнули ножом, а он даже не чихнул. Более того, порез, который должна был его убить в один присест, исчезал на глазах. Прямо как у супергероев-мутантов… Черт. Данте задумался, вспоминая все мало-мальски трудные стычки с демонами. Каким бы ловким он ни был, они все же частенько его задевали. Но никаких тяжелых ранений или следов от драк у него не оставалось. Вообще. Да и демоны от него не отставали — некоторые из них были крепкими ребятами, которых даже самое серьезное ранение не пугало. Значит, он и сам — один из них? Больше Данте не мог ни о чем думать — сполз по стене на землю, уставившись в никуда. Все эти годы, что он себя помнил, он считал себя человеком. Черт, да он и был им. Данте не убивал людей — убивал лишь демонов, которые мешали людям жить. А теперь выясняется, что он практически брат этих самых тварей, которых ненавидел всей душой. Прям хоть обратно нож в сердце втыкай. Но толку-то… Словно в прострации, он встал. Увидел неподалеку обшарпанную дверь с табличкой WC — ввалился туда и закрыл дверь на щеколду. Промыл рану — вода в кране была ржавой, но только поначалу. Раны практически не осталось. Лишь слабое упоминание о ней — бледная полоска, даже не шрам. Это настораживало еще больше. «Может, я и не демон. Может, просто гребаный зомби». Данте растянул кожу на месте раны — та приоткрылась, покрывшись тонким слоем сукровицы. Боль возвращалась — чем больше Данте открывал порез, тем сильнее она обжигала нервы. Кровь уже весело текла по груди, изредка вздрагивая в нарастающем ритме. Пульс. Сердце. Сердце стучало как бешеное. Не веря своим глазам, Данте сунул палец в рану — и не смог сдержать крика. Палец — не нож, тонкая сталь которого делала свою работу быстро, и боль от нее ощущалась не сразу. Сейчас было невероятно больно — но Данте продолжал продвигаться внутрь самого себя, сквозь какую-то пульсирующую мягкую массу. Чтобы ощутить бешено дергающуюся скользкую мышцу. Чтобы убедиться в том, что его сердце еще может работать. И давать ему жизнь, как любому нормальному человеку.

* * *

Иногда ему очень хотелось застрелиться. Просто так, со скуки, пустить себе пулю в лоб. Все равно от этого не будет никакого толку: ну, поваляется он пару минут с вылетевшими мозгами, которые все равно восстановятся, и что? Лишняя головная боль — в буквальном смысле. Ему не хотелось узнавать, кем он является на самом деле. Какая-то часть души Данте бунтовала против правды, искренне ненавидя все то, что связывало его с убиваемыми тварями. Но парень понимал — без своих странных способностей он бы попросту не смог выжить. Или, что еще хуже, стал бы одним из безликих людей, населявших город. Пожалуй, такой исход был даже хуже смерти. Данте тратил жизнь впустую, не заботясь о том, что оставит после себя — ни хрена он не хотел оставлять ни для кого. Это была его жизнь — сумасшедшая, полная необъяснимой хуйни, но все же жизнь. Порой приходилось нелегко, но Данте было достаточно любых мелких радостей, чтобы продолжать жить. Крепкая, пусть и поддельная выпивка, которая прочищала мозги, убивая мрачные мысли. Теплые женские руки, способные вызвать в теле бурю эмоций и желаний. Ночной прохладный ветер, на короткий срок позволяющий просто отдохнуть от всего и задумчиво наблюдать за редкими звездами в затянутом городским смогом небе. И азарт, восхищение от каждой капли пролитой демонической крови, заставляющее потакать жажде убийства и продолжать вырезать тварей все чаще и ожесточеннее. Но все же беспокойство не оставляло Данте. Иногда он не мог заснуть — мучился бессонницей, задумчиво поглаживая свой амулет, который всегда был на шее. Когда-то в детстве прикосновения к этому камню успокаивали душу — теперь же покоя не было. Словно Данте своими действиями уничтожил способности амулета. Лишь иногда, во сне, Данте ощущал краткие моменты безмятежности — совсем недолго. И чем короче они были, тем яростнее на следующий день он пытался забыться в азарте боя, дурмане выпивки или просто среди толпы. Данте казалось, что он постоянно упускает что-то важное из своей жизни, и осознание того факта, что он никак не может найти это, бесило с каждым разом все сильнее. К черту. Ему ничего не стоит искать. Он и так делает все, что нужно для выживания. И к черту тот мягкий женский голос, зовущий его во сне. Очередная уловка демонов — кто еще, если не они? «ДАНТЕ…» Ну вот, опять. Парень по привычке повел плечами, призывая Ребеллион. Название меча пришло на ум уже давно — из глубин памяти, словно подсказанное кем-то другим, но подходило как нельзя лучше. Меч заслужил это имя — он символизировал душу Данте, которому было наплевать на установленные правила и порядки. Особенно, если их установили какие-то блядские демоны. И сейчас лезвие Ребеллиона опасно сверкнуло в полуденном солнце города, отразив кривые фигуры нескольких тварей, приближавшихся к Данте. Тот, недолго думая, побежал на них, с азартом предвкушая очередную кровавую баню. Ведь только в ней он мог перестать думать о том голосе, который продолжал его звать: «Иди ко мне…сын мой».