Москва

      Он был мальчиком, когда жизнь посмеялась над ним первый раз.       Она смеялась над ним громко и зловеще, пока он стоял над телом матери в гробу открытом. Она умерла, когда ему было всего лишь пять. Она заливалась хохотом, пока он кричал навзрыд слова, что разрывали душу всех тех, кто стоял рядом в чёрных одеяниях.       Мамочка, не уходи.       Мама, не оставляй меня.       А она лежала бездыханным телом неподвижно, словно фарфоровая. Красивая. Она была такой красивой.       Он был мальчиком, когда потерял самого важного человека.       Он был ребёнком, когда что-то переломилось впервые в душе, вскоре почерневшей, когда света не осталось там.       Без матери он рос не таким, как все вокруг. Он никогда не мог хвастаться тем, что родная мама обнимет его, когда плохо. Не мог хвастаться тем, что она жива и рядом с ним дышать свободна.       Он был подростком, когда впервые избил кого-то.       Его впервые назвали Королём.       Он бил того пацана не щадя ни кулаков, ни лица чужого. Жёстким рос, воспитывался. Не знал о сожалении. На отца равнялся, который примером везде и всюду был. Он его любил. Он был единственным родным человеком на этом свете. Он был единственным, кто полезет в драку и убьёт любого за него. У них кровь одна была. Отец был львом, а он — маленьким котёнком.       Мама его так и звала.       Котенок.       Малыш с чёрными, как у ворона, волосами, что в свете белых ламп отливают синевой, и голубыми глазами, что разрывают душу лишь только взглядом. Он красивый. Он был маминым котёнком. А потом она ушла и он стал расти.       Он рос и становился всё злее. Становился тем, кого никто не тронет.       Ему было шестнадцать, когда он нанюхался впервые до отказа.       Сам не знает, что на это дёрнуло. Он сказал бы, что дьявол. Но разве дьявол — не он сам? Тогда он впал в разгульный образ жизни. Пить. Курить. Трахаться налево и направо. Ребёнок сущий, если честно. Отец лишь головой качал и показывал, что разочарован. Он не одобрял.       И Максим бросал и снова возвращался к тому, от чего отец пытался его спасти.       Всё-таки закончил школу с золотой медалью. И, надо же, не купленной на отцовские деньги. Сам заработал, а потом похерил. На выпускной опять нанюхался. И отца опять разочаровал. Но тот не грозился отнять деньги, свободу. Лишь только головой качал и говорил, что мать бы не одобрила. И это било, если честно.       Он любил ту женщину, что помнил совсем чуть-чуть.       Её запах въелся в слизистую и преследовал везде как призрак. И запах мефа не перебивал. Он радовался, что не занюхал тот цветочный аромат из детства дешёвой химией.       Поступил на пилота.       Его не хотели брать в университет из-за татуировок, что были повсюду, как мазки разных красок на полотне. Не хотели, но тут помог отец. Он впервые одобрительно качнул головой и глазами улыбнулся. Он одобрял его тягу к своей мечте.       Летать. И быть свободным.       Старший Эллерт не стал настаивать на продолжении семейного дела и лишь махнул рукой, мол, делай что хочешь, лишь бы нравилось. И он впервые был счастлив. Ему летать хотелось, чтоб быть поближе к маме.       Поближе к небесам и раю, где она живёт.       Откуда смотрит на него.       Он хотел быть ближе к ней, потому что скучал так сильно, что на могиле бывал каждые две недели. Приносил её любимые ромашки. Он так сильно по ней скучал…       Так сильно хотел повернуть время вспять.       Ему было двадцать лет, когда он впервые полюбил.       Когда он встретил девушку с карими глазами, где жизни не было. Взгляд потухший и какой-то совсем родной. Она долго не позволяла к себе прикасаться. Долго не разрешала даже подходить. А когда лёд тронулся, он так сильно счастлив был. Он так сильно её любил.       Они встречались долго.       Набили татуировки парные.       Она была его успокоительным, когда хотелось снова к маме. Когда хотелось ощутить любви той родительской и пресловутой. Он был с ней рядом, когда она заканчивала школу. Он был тем, кто вытащил её из страха, в котором она жила.       Он любил, он ради неё убил.       Ту, что насиловала его любовь четыре детских года, он убил своим приказом и деньгами. Она сидела в тюрьме к тому времени, как он узнал о том, что сотворили с Настей. Он не смог стерпеть. Не захотел. Он заплатил, и её забили как свинью.       А потом поступил с родной и милой Настей точно так же.       Он убил свою любовь.       Надругался над ней. Сделал больно себе и ей. Пусть она просила, умоляла в тот раз, когда всё произошло. Сама хотела. А он, угашенный в усмерть наркотой, не отказал и убил свой шанс на счастье.       Настя ушла. Исчезла. Он отпустил её.

***

      Душа без неё ныла.       Ныла как волк на одинокую Луну.       Ему хотелось всё вернуть. Без неё было хуево, но он старался жить. Он отпустил её, потому что она сама захотела. А хуже, чем это, было лишь то, что он с ней быть не мог больше. Не мог больше целовать как прежде. И секс стал адской мукой. Он постоянно вспоминал боль на её лице. Постоянно вспоминал ощущения, когда рвал чужую плоть толчками. И сразу становилось мерзко.       Сразу хотелось самого себя убить.       Из себя фарш сделать, потому что стал насильником.       Максим не думал, что опустится до такого дна. Как такое произошло вообще? Он же ебанный Король, за которым бегали толпы красивых девушек, готовых по собственной воле с ним быть.       А он…       А он изнасиловал свою любовь.       Из рук валилось всё. Она ушла и не звонила. Она ушла и, наверное, забыла, а он упал в пучину бухла и наркоты. Даже дней трезвых не помнил. Были лишь секундные передышки. Больше он собою прежним не был.       Он сломался.       И себя винил во всём, что происходит.       Он не мог терпеть. Разрывало на части. Хотелось забыть.       Он так сильно проебался, но не делал ничего, чтоб выбраться из этого. Только, блять, бухал и нюхал. Отца опять разочаровал. Отец не отвечал больше на звонки. Обиделся.       О нём забыли.       А он только нашёл себе лишний повод обо всём и всех забыть. Ломал вокруг себя драму, что его никто не любит. Что никому он не нужен.       Хотя ему стоило просто отказаться от всей этой хуйни, что жизнь отравляет. Но нет, продолжал. Себя так наказывал. Наказывал за то, что сотворил. У матери прощение в трипах просил, потому что знал, что виноват. Перед Богом не извинялся, нет. Толку от этого всё равно нет.       Всё равно ему дорога в ад.       Его адские котлы ждут за убийство и чужую боль. За отцовское разочарование и изнасилование своей любви. Он устал чудовищно, но не сдаётся. Просто проебывает свою жизнь мастерски. Себя наказывает за всё, что сотворил.       Он старается забыть еë лицо и стоны.       Старается, потому что не хочет помнить. Это причиняет боль. Боль, пятки режущая как стекло. Ему кошмары снятся, где он насилует и убивает.       Он отказался от секса.       Их тот раз стал последним. Тот раз, который он хотел бы всё-таки забыть. Больше не может с кем-то спать, потому что демоны преследуют и тут, и там.       Мерзость.       Он боится прикоснуться к девушкам. Отчаяние. Воспоминания не дают спокойно подрочить. В голове крутятся картинки её лица, исказившегося от ебучей боли. Каждый раз зубы скрипят от злости. Как же заебало. Нихуя он не Король, лишь шавка, возомнившая себя породистой. Он не помнит, каково это, спать с кем-то. Или хотя бы притрагиваться.       Наказание. Таково его наказание за всю ту боль, что причинил.       Он лишь смиренно молчит и дышит, позволяя демонам своим себя же истязать. Отпускает их с короткого поводка. Внутри столько желчи, боли. Он иногда хочет Настю Киру обвинить во всём, но потом вспоминает, что мог сказать просто «нет».       Полгода уже прошло, месяцы пролетели как минуты.       Такое чувство, что и не жил.       Лишь выходил на улицу и в клубы по ночам иногда. Стал не таким, каким раньше был. От прежнего лоска не осталось нихера. Лишь только взгляд одиноко-волчий, где злость и ненависть живут. Отец с ним не говорит уже четыре месяца. Но деньги не забирает. Просто-напросто отказался его спасать.       И Максим его понимает на самом деле, потому что сколько можно?       Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.       Пора привыкнуть, что папины деньги и всевластие многого в этом мире сотворить не могут. Чудо за деньги не купишь, блять. Он сам дурак, что проебался вот так. Но по-другому не может. Не хочет. Ему больно там внутри.       Без порошка и бухла он загнётся от того, что сидит внутри.

***

      Он выжимает максимум на спидометре, несясь по ночной Москве.       Огни горят везде.       Машины ездят туда-сюда, а он несётся как дебил последний. Не смотрит не на красоту, что глаз мельком видит, не на людей, что тихо-мирно едут. Несётся, ничего по факту не разбирая.       Раз за разом вжимает педаль в пол, чтобы разогнаться с рёвом и обогнать очередного таракана. Едет, особо не задумываясь куда. Просто на автомате.       Окно открыто, и теплый ветер хлещет по щекам.       Лето всё-таки.       А для него лишь зной, сердце заставляющий биться чаще.       На улице жара, а он не расстаётся с чёрной курткой из кожи зверя там какого-то. Не помнит, сколько стоит. Помнит только, что у него их целый шкаф. Весь в чёрном, как на похоронах.       Хотя почему как?       Он уже полгода как в трауре живёт. Трауре по своей человечности, что искорками перед глазами чужими иногда мелькала.       Уходит резко в поворот и слышит лишь сигналы возмущённые.       Пересекает сплошную, зная, что так нельзя. Права отнимут у него к хуям. А им похуй, потому что откупится. В этом мире же можно всё купить. Всё можно купить, блять. Только не душу новую вместо старой, что пронюхал уже давно. Челюсть сжимает покрепче от злости, что внутри кипит как лава у вулкана.       Бесится, что денег дохуя, а нужного нет.       Как же он запутался в своей ебучей жизни, что раньше простой казалась. Была бы его воля, разъебался бы о ближайший дом, находясь в машине.       В машине музыка орёт, когда он подъезжает к месту, где его почти каждая собака знает. Только вот он впервые об этом месте услышал совсем недавно. Надо же, а ведь оно существует столько времени. Ебучие прихлебатели, которым от него только бабки и нужны.       Бесится так сильно, что разъебать кого-то хочет.       Из машины вылезает так резко, что ориентиры пропадают. Идёт куда-то, а сам не знает куда, потому что столько людей, блять. Знакомых лиц. Проходит мимо, а вокруг улюлюканье и руки для пожатий. Приветствуют его и будто расступаются, место освобождая.       А он себя не королём чувствует, а ебаной фальшивкой, продающейся за большие суммы.       Докатился, нахуй.       До чего же только докатился, а.       Идёт туда, где по идее старт и машин куча. Там девки какие-то на парнях висят. Там чуть ли не порнуху на капотах устраивают. Усмехается. Ему смешно.       Видит друга своего в компании каких-то имбецилов. Он его сюда позвал под предлогом, что пора развеяться. Его никто не спросил, а надо ли ему это всё. Может, ему было круче дома сидеть и курить траву. Однако он приехал, потому что друг один единственный из всех. Потому что заебало в тишине сидеть, где мысли собственные воют как подстреленные собаки.       — Я почему-то не сомневался, что ты появишься как царь грёбаного мира. Смотри, вон, девки сейчас из трусов выпрыгнут, — этот грёбаный ублюдок даже от своей машины не отлипает, но подъебывать начинает как будто так и надо.       А Максу похуй. Он подходит, обнимая по-мужски. Хлопнув по спине. На самом деле, если бы это был другой кто-то, то нарвался бы на очередной конфликт. А этому дебилу можно всё, потому что он для Макса почти семья.       Макс ему позволит всё на свете, потому что брат.       Потому что он не бросил даже тогда, когда хуево дико.       — Здорово, ублюдок, — и сигарету в рот пихает.       Подкуривает.       Затягивается.       Выдыхает куда-то в небо.       Краем глаза рассматривает все машины и понимает, что все здесь для понтов. Папочкины детки, которые водить-то толком не умеют.       — А это кто? — Макс вопрос задаёт, видя, как чужая Ауди Р восьмая припарковывается. И музыки нет. Водитель выходит тихий и спокойный. Он его не знает. Видит, как тот машину свою по кругу обходит и на колёса смотрит.       Интересно.       Он его не видел раньше в их кругах.       Как только он подъехал, все вокруг будто поутихли. Кто ж это, блять, такой? Максу неинтересно, просто любопытно. Персонаж будто вопрос слышит — от машины своей наконец-то отлипает и идёт в толпу.       — Это Арес, Макс. — Стас думает, что ему это что-то даст.       Имя греческого Бога войны.       Макс только ухмыляется, понимая, что власть потерпела крупный передел. Кажется, кто-то занял его трон, не спросив разрешения. Кажется, кто-то возомнил себя Богом, что стоит выше короля. Только на шахматной доске такой фигуры не существовало никогда.       Богов там априори никогда не было.       Максу откровенно плевать, кто этот парень.       Ему просто интересно, кто же сейчас на верхушке власти. Кто посмел сотворить великий передел сил. И что-то в кровь впрыскивает похуже мефа и мета. Что-то в крови беснуется, попадая не через слизистую впервые.       — Кто он? — выгибая бровь, смотрит на друга, который вдруг почему-то стал чуть тише.       Сейчас все стали тише, будто перед ними не стоит Король, которого они все так боялись. Будто теперь фамилия Эллерт не даёт никаких прав и золотых корон, усыпанных драгоценными камнями. Макс понимает, что проебал всё на свете. Желание старого ублюдка, который в нём жил раньше, просыпается, моля отомстить чужаку, который, по сути, не виноват ни в чем.       — Его дрянь юзают все наши, Макс. Его порошок самый чистый из всех, поговаривают, но стоит он как треть твоей машины за маленькую дозу, — и ухмылка на губах растет.       Ухмылка, которая почти что рвёт рот, не улыбающийся и не смеющийся столько времени.       Жажда.       Макс с этим парнем хочет поговорить. Хочет понять, что же в нём такого, что теперь все под ним ходят, будто он новый Король. Дрянь. Он понимает, что это всего лишь очередная маленькая дрянь на его пути, вылезшая маленькой змейкой из каких-то странных мест. Таких змей нужно душить, пока они маленькие, а этот уже отожрался. Теперь его не придавишь к полу сапогом из змеиной кожи.       — Где достают? — может, он пробовал эту дрянь.       Может, он уже вдыхал то, что не стоило.       Может, уже косвенно заплатил бабки новому Королю сей пиздобратии. Зубы не сжимаются от злости как раньше было, теперь лишь клыки обнажаются, желая разорвать на куски чужую душу. Хочется втоптать этого парня в пыль, которую он толкает тем, кто раньше кланялся Максу в ноги и смотрел как на гребаное божество.       — В Москве, Олимпе и в Клетке, кажется, — усмехается опять.       А мальчик не прогадал.       Сразу пошёл туда, где тусуются все сливки золотого общества. Три клуба, где сам Макс Эллерт был когда-то ебаным хозяином. Стоило отвлечься, и эта дрянь туда попала, потому что Макс не увидел змейку, находясь в трипах. Пока он нюхал в своей квартире, жизнь не остановилась. Она посмеялась над ним, сломанным и разобранным на мелкие детали, и пошла дальше, давая безродному ублюдку всё, что когда-то было у Макса в избытке. Злости и ярости нет. Только желание вернуть своё и вытрясти из дряни душу.       Желание зубами разорвать на мелкие кусочки.       — Какой у него профиль? — зажигая сигарету, облокачиваясь на чужую дорогую машину будто о свою.       Плевать.       Ему похуй, чья машина.       Если кто-то скажет, он разъебет в щепки любую мразь, забывшую, кто он. Запах дыма смешивается с предвкушением чужой расплаты за самовольство, которого никто не позволял. За Москву, принадлежавшую Максу раньше.       — Кокс. Самый чистый, который только можно найти в столице. Говорят, что есть ещё какой-то новый, но пока что он не популярен, — топчет сигарету ботинком своим, доставая тут же новую отраву.       Опять огонь и дым, чтобы отравиться никотином.       Опять вдохнуть тот яд, который больше не опасен разбитому в хлам организму.       Он из толпы цепляет макушку бритую. Наблюдает. Смотрит, пока лучший друг взглядом прожигает. Макс смотрит, высматривая хоть что-нибудь, за что зацепиться можно. Но ничего. Ни-че-го. Дрянь слишком чистая для дряни. Бесит так, что пальцы фильтр сигаретный сжимают не жалея.       — Я хочу с ним познакомиться, — решительно и чётко, на друга не смотря.       Не смотря в глаза, расширившиеся от удивления. Только на силуэт в толпе, пытаясь разгадать чужой секрет. Разгадать, в чем секрет такого безрассудного бесстрашия перед тем, кого раньше считали Королём.

***

      — Мы, кажется, не знакомы, — его голос.       Макс давно не слышал кого-то настолько равнодушного к его персоне. Этот парень показывает всем своим видом, что ему на Короля плевать. А тому только в радость, потому что это подстегивает к чему-то, что сам Макс понять не может. Будто зуд что-то сделать, но он не понимает что.       Только в голове мысль бьётся птицей: «Убери эту дрянь отсюда».       Будь он прежним, размазал бы его прямо на том самом месте, где они стоят. Но теперь он высматривает что-то в тёмных глазах.       Они почти чёрные.       Вокруг толпа, а они в центре. Всё напоминает сцену из дешёвого фильма, где кто-то меряется членами.       — О, черт. Макс Эллерт. Король, — и взглядом опять давить, показывая шавке, где её место.       Только эта собака не сдаётся и не опускает морду в пол.       Он не показывает вообще ничего, кроме безразличия.       У Макса руки на груди скрещены, отчего он может сжать кулаки. Они не тянут друг другу руки для крепкого пожатия, что бывает обычно при знакомстве. Не лезут обниматься по-мужски.       Они смотрят друг на друга будто давние враги.       — Для всех здесь я Арес, но для тебя, Короля, просто Арс, — эта насмешка.       Макс только бровь поднимает, не слыша гула толпы.       Сейчас они все разделились на два лагеря. Каждый выбирает себе сторону. Сторону монарха или самого Бога. А Макс ничего, кроме глаз напротив, не видит, будто весь мир исчез. Они вот сейчас на месте решают, кто круче и лучше. Кто достоин короны, которую Макс сам по своей глупости потерял, положив на трон, думая, что ни у кого смелости не хватит её взять. А её взяли. Взяли без спросу, будто так можно.       Так бесцеремонно и по-варварски, отчего эго и самолюбие вдруг всколыхнулись, будто и не уходили никуда.       — Я слышал о тебе. Бог войны, да? Интересно, Арс, — и опять молчание.       И опять они друг с другом взглядами воюют, будто на войне кровопролитной.       И отчего-то Максу кажется, что с этой дрянью по-простому нихуя не выйдет, оттого и убить прямо здесь хочет. Он мог бы. И ему за это ничего бы не сделали. Он же грёбаный Эллерт, отец которого способен купить полмира.       — Ну, Король здесь уже был, — остаток фразы остаётся где-то в глотке.       Арс не произносит эти слова, но они повисают над ними двумя, будто дамоклов меч.       Эти слова делают Аресу только хуже, но его это не заботит.       Он знает правила этой игры.       Если драка неизбежна, бей первым.       Жизнь давно этому научила, поэтому он никогда не даст себе склонить голову перед тем, кто своё влияние растерял давным-давно. И это будто вызывает уважение у парня, что стоит прямо перед ним. Перед собой он видит лишь глаза голубые, способные душу выжечь, если то необходимо. Однако Арс не боится, он смотрит прямо, изучая того, кто вдруг вернулся.       — А теперь есть Бог, не так ли? — и склонить голову на бок с усмешкой ядовитой, которая должна кого-то ранить.       Только вот яд этот божеству напротив будто сахар в чай — никакого вреда не приносит, лишь удовольствие.       И это бесит до кончиков пальцев, спрятанных сейчас. Это раздражает до взбесившихся чертей где-то глубоко в душе. Разум красным полыхает. Демоны крови просят.       Они в ней искупаться вновь желают.       — Я слышал о тебе, — и сразу хочется спросить, мол, если слышал, то нахуя полез?       Ты же знаешь, что бывает с теми, кто дорогу переходит там, где несётся машина самого Короля.       Только Макс не спрашивает. Он даёт возможность показать себя и не прослыть тем, кто слишком туп, чтобы понять, что на чужой трон садиться без разрешения нельзя. Макс пытается дать парню шанс, однако тот его будто отвергает, кичась своей храбростью, которая для Эллерта словно красная тряпка для быка в загоне. Хочется разорвать зубами, увидев совсем иной оттенок красного. Бордово-темный.       Цвет крови, которая течёт в этой дряни с хорошей тачкой.       — Правда? — с издёвкой. Макс знает, что ему могли рассказать, однако даёт шанс ему.       Шанс сбежать, пока не поздно.       — О тебе говорят много хорошего, Король, — ответная издёвка.       Зря.       Очень зря.       Правила игры обоим знакомы.       Они их прекрасно знают, почти что на зубок.       Оттого Максим лишний раз понимает, что у этого парня точно башни нет. Он улыбается ослепительно, обнажая свои клыки. Пару смешков из себя давит, но не слышит больше ничего. Не слышит того смеха, прокатывающегося по живой стене позади него. Не слышит хмыка своего лучшего друга. Ничего не слышит, потому что ему на всё плевать, кроме этого парня, который сейчас стоит не склоняя головы и не преклоняя перед ним колен.       Уебок.       Дешёвая дрянь.       Змея, которая слишком выросла.       — Правда? Странно… Я же сволочь, — и делая шаг вперёд. Показывая своё превосходство, потому что видит, как чуть отступают люди, стоявшие за спиной этого божества.       Трусы.       Они тебя бросят, Арс, когда придёт время твоего падения.       Тебя никто не спасет, когда ты будешь лететь вниз камушком со своего Олимпа.       Максим улыбается, а этот парень тоже делает шаг вперёд. Они стоят почти на равных. Только рост не даёт быть на одном уровне.       — Прокатимся? — сам предлагает, и у Максима внутри океан из эмоций, который плещется как при шторме.       Но он упорно держит всё в себе. И удивление, и возбуждение, и радость. Прокатиться хочет? Они прокатятся. Макс покажет ему небо в алмазах, а потом заставит дышать пылью, которая этой дряни привычна. Он оставит его позади, придя на финиш первым. По толпе проходит одобрительный гул.       Больные ублюдки, которых хлебом не корми, дай посмотреть на зрелище и очередной цирк.       Хочется закричать, мол, вы совсем с ума посходили?       Какого зрелища вы ждёте?       Я перееду его, сломав все кости. Но Макс молчит упорно, стараясь высокомерие своё приструнить.       — По моим правилам, — пожимая плечами.       В воздухе опять острый, как лезвие бритвы, конец фразы висит: «По правилам, которые я установил. Твои нахуй никому не всрались».       Но они друг друга понимают, скалясь как ебучие животные в клетке, которых не кормили годами, изводя голодом и жаждой.       — Проиграешь, и новые правила станут твоей мантрой, — вот оно.       То, чего добивается этот парень.       Эта гонка — это поединок за престол.       Кто проиграет, тот и уйдёт со сцены, где играют сей спектакль. Макс осознаёт, чего ему будет это стоить. Проигрыш слишком дорогой, и впервые он не сможет откупиться отцовскими деньгами. В случае проигрыша не будет больше Короля на шахматной доске. Его съест какая-то там пешка, вознамерившаяся занять его место.       Но он идёт на риски, ведь это тоже зависимость, подобная наркотической. Ведь она тоже приносит кайф, заставляющий закатывать глаза в трипе очередном.       — Все помнят мои правила, ублюдки? — криком по толпе, расставив руки в стороны, как в приглашении к битве.       И ответом ему служит крик и смех.       Все помнят старые порядки и законы. Никто даже забывать о них не смел. Макс смотрит с превосходством на парня, которому, кажется, всё равно. И это колет иголками из стали по отравленному ядом мозгу.       Так не должно быть…       Арс не должен быть так в себе уверен. Он не должен стоять как равный Королю. Он должен трястись от страха, но точно не равнодушием своим душить. Хочется по морде дать и заставить харкаться алой жидкостью, что по венам течёт молочными реками. Но Макс лишь улыбается ярко-ярко, ослепительно, как белый свет Луны.       — Попрощайся с ними, ведь сегодня последний день, когда ими пользуются, ваше Величество, — говорит тихо-тихо, смотря Максу прямо в глаза.       Так тихо, чтобы никто не услышал настолько громкой угрозы.       Они друг другу руки в этот момент пожимают, перед заездом. И обнимаются по-мужски. И на удивление Максу не хочется изблеваться от того, что к нему прикоснулась эта дрянь. Он опять самодовольно улыбается, сжимая чужую руку почти до хруста.       — Зря ты сюда вообще влез, мальчик. Здесь я Царь и Бог. Это моя Москва, — шёпотом на ухо с ядовитой усмешкой.       Жажда расправы и предвкушение, которые вместо крови по синим ниткам сердца побежали.

***

      Подъезжая к старту вторым, делая вид, что абсолютно плевать.       Делая вид, что безразлично.       Высокомерно смотреть и рассматривать лицо через окошко своей машины. И встречаться с чужим почти что чёрным взором. Кажется, что от них двоих искры полетят. Макс первым взгляд отводит, чтобы не взорваться быстрее положенного времени.       Он закуривает сигарету, выдыхая дым.       Окна открыты, играет музыка тяжёлая.       Рок поёт в машине, рок поёт в душе.       Тяжёлые струны и басы описывают настроение на убийство. Максу плевать на всё абсолютно, кроме этой победы и дряни, что возомнил себя Богом самим.       Получить долгожданный старт и вжать педаль в пол до упора.       Давить, выбрасывая всю злость и агрессию, что в голове живут вот уже полгода. Тошно от всего, что происходит.       Они вровень идут, и Макс лишь гонит сильнее по трассе.       Выбрасывает сигарету в окно, откуда ветер колкий и беспощадный дует прямо в лицо.       Вслушиваться в каждый такт и бас гитары, пытаясь поймать тот самый ритм. Слышать рёв автомобиля, заглушающий всякий рок. На повороте обойти чужую дорогую тачку, будто та не способна быстро ездить, и где-то внутри души своей ликовать.       Гнать кровь по венам.       Гнать себя и машину вперёд к финишу.       Макс сглатывает каждый раз, перед тем как добавить скорости.       Спидометр шкалит от того, до какой скорости владелец разгоняет машину. Рёв и гул в ушах стоят. Они несутся как дебилы. Борьба не на жизнь, а на смерть. Битва за ебучий трон. Битва за Москву. Макс думает о том, что если бы вмазался, то было бы чуть проще творить вот эту всю хуйню.       А потом сам себе по морде дать хочет, потому что клялся не быть зависимым от дряни.       Не быть зависимым от порошка, который всю слизистую ему сжёг. А самого ломает, потому что сейчас бы занюхал две белые дорожки, чтоб расслабиться.       Сжимает челюсть, видя, как Арс равняется с ним, набирая скорость.       И опять злость и ярость внутри кипят.       Опять сирена в крови воет и зовёт жажду убийства и чужой крови. Смех изо рта вырывается как у сумасшедшего. Он и правда, кажется, сошёл с ума, потому что вдруг решает на повороте скорость набрать, а не скинуть как надо.       Ему, наверное, было бы плевать, если бы он просто-напросто разбился.       Ему бы, наверное, было похуй, если бы он не хотел так сильно победить.       Он был бы не прочь разбиться, если бы не пытался так упорно забрать свою корону с чужой недостойной головы. Жадность его погубит, но не в этот раз, когда он только прибавляет скорость.       Осталось совсем чуть-чуть дожать, но что-то вдруг не даёт приехать первым к финишу, не дождавшись соперника, который почему-то так сильно всё-таки отстал. Что-то не даёт дожать то жалкое расстояние, которое осталось преодолеть.       Он ебаный дебил.       Он проклинает свою честь и любовь к правилам, которые сам когда-то установил.       Он дожидается его.       Дожидается, чуть сбросив скорость. Дожидается, делая музыку тише. Дожидается, пока машина издаёт рёв.       И слышит, что Арс почти что рядом.       И когда тот с ним равняется, вдруг смотрит на него. Смотрит сквозь стекло окна машины. Смотрит и видит кивок, который ему кидают.       Он принимает чужие правила.       И как только они равняются сантиметр в сантиметр, вдруг резко давят на газ. Оба давят тапку до упора, понимая, что вот она, битва. Она здесь, за пятьсот метров до финиша ебучего.       Кто приедет первым, тот и победил.       Тому и достанется драгоценная корона с кровавыми камнями.       И вжимать педаль до упора, видя финиш перед собой, и слышать рёв мотора. Сжимать зубы и вжиматься в кресло от скорости, которая на спидометре лежит.       Опасно.       Горячо.       Зубы раскрошатся от силы, с которой Эллерт их сжимает. Так сильно. Внутри огонь-пожар. Вены сгорят, наверное, скоро, как мотор в машине, который замучили уже. И слышать крик толпы. И слышать вопли, вжимаясь затылком в кожаное кресло водителя с закрытыми глазами.       Глоток воздуха, а потом ещё один.

***

      Он тянет сигарету, сидя на капоте своей машины. Тянет, смотря куда-то в небо и выдыхая едкий дым, что больше расслабиться не помогает.       Он больше не приносит ничего, кроме горечи на языке.       Очередная привычка, ставшая бесполезной.       Вокруг толпа бушует, возбуждённая произошедшим шоу. Курит, сжимая зубы и прикрывая свои глаза. Хочется уехать хоть куда-нибудь отсюда. Лишь бы только не видеть того блядства, что вокруг. Но ему теперь некуда бежать.       Теперь он один против целого мира, и лучший друг не спасает.       Он еле держится, чтобы не сорваться вот сейчас домой и запереться там с бутылкой виски, а ещё лучше с порошком.       Смотрит вокруг себя и грустно усмехается, видя знакомые лица.       Господи, он же сам всё это создал.       Сам создал центр разврата, где деньги делают тебя самым крутым человеком на свете.       Какая глупость.       Где-то в стороне от него стоят девушки, кажется, он когда-то их нагибал. Да кому он пиздит, тут почти каждая его ночь до Насти стоит на длинных ногах…       Выбрасывает окурок щелчком куда-то в ту самую толпу. Подкуривает новую сигарету и опять травится собственными мыслями, не уходящими ни на секунду. Эти мысли ему мозг съедают по маленьким пылинкам.       Эти мысли сжирают здравый смысл.       На секунду…       Всего на секунду ему показалось, что старый он вернулся.       Но нет.       Не вернулся, лишь тень вышла на ебучее солнце и растворилась под яркими лучами автомобильных фонарей. Кажется, что он больше никогда не сможет вернуться и стать таким, каким был раньше. Он даже не знает, хочет ли этого на самом деле.       Он не знает, чего хочет…       Не знает, оттого с ума сходит, будто еблан последний.       Он даже не знает, хочет ли он дышать и жить дальше. Всё бессмысленно. Всё потеряло смысл.       Краски и цветные линзы испарились с глаз.       Пусто и темно.       Темно так сильно, что белого почти не видно.       Мир даже не черно-белый, он просто тёмный без оттенков. У чёрного оттенков больше нет. Нет графитного и темно-серого. Лишь беспроглядный чёрный.       — Я знаю этот взгляд, — голос, слышащийся будто издалека.       А потом появляется сам виновник сегодняшнего торжества.       Макс на него смотрит, пытаясь опять понять. Найти изъян. Но всё пусто. Лишь внутри горит, и он видит не чёрный, а какой-то тёмно-серый в его лице. Неужели чёрный решил не секунду посветлеть?       Макс смотрит на него, пока он подходит ближе-ближе.       Пока он идёт к нему.       Пока становится прямо напротив его цветных зеркал, что почти бесцветны теперь и навсегда. Даже не цветной картон. Просто стеклышки, которые перебили битой до тонких бесцветных трещин. Он ненавидит это чувство всей душой.       Он проебал всё на свете.       Самого себя проебал, предав.       Гребаный ублюдок.       — Я могу подумать, что тебе нравится моя компания, — бессмысленно.       Бессмысленно острить и огрызаться, но он почему-то всё ещё пытается, будто то кому-то нужно. На самом деле эта дрянь сегодня немного интереснее, чем другие. На самом деле он сегодня менее чёрный из всех, кто только есть.       — Может и нравится… — а потом сигарету себе между губ кладёт, а Макс лишь смотрит, наблюдая за тем, кого надо бы на самом деле раздавить здесь и сейчас, пока шанс живёт всё ещё.       Но он лишь смотрит, наблюдая, когда этот парень наклоняется к его сигарете, чтобы подкурить свою. И глаза в глаза теперь смотрят. И наконец-то он видит цвет.       Коричневый, как стол из дерева.       Карий, а не чёрный.       И в душе что-то будто переворачивается, наконец-то видя какой-то цвет, кроме того, что приелся за это время. Наконец-то хоть что-то видит, не ослеплённый этой тьмой.       А потом Арс отодвигается так быстро, что будто и не было ничего.       — Прокатимся? — вырывается быстрее, чем он может себя остановить.       Но остаётся всё таким же невозмутимым.       Лишь сигарету щелчком за спину парня напротив отправляет. Ему настоебало это место. Веселье кончилось, не осталось ничего.

***

      — Хуевые у тебя правила. — Макс лишь хмыкает на это заявление.       Ничего не говорит.       В машине тишина, и только мотор ревёт, когда он добавляет скорость. Они катаются по ночной Москве, нарушая все правила. Макс сам не помнит, когда в последний раз с кем-то вот так катался и была тишина. Возможно, с Настей в последний раз.       А может и вовсе не было.       Он не помнит.       Просто сейчас молчать и слушать чужие комментарии гораздо комфортнее, чем стоять в толпе людей, которые бездушны и тупы. Ему не нравилось там, не нравится и здесь. Он не знает, зачем его с собой позвал.       Не знает, зачем предложил.       Не знает, зачем тот согласился.       Ничего не знает.       — Твои лучше? — языком проходясь по губе.       Хочется курить, но он почему-то не хочет закуривать здесь и сейчас. Почему-то на это настроения нет. Ни на что настроения нет на самом деле, поэтому он будто немного ослабляет свою маску, намертво прилипшую к лицу. И дышать становится чуть проще.       — Ты мне скажи, Ваше Величество, — очередная усмешка.       Очередная попытка придать себе вид обычного человека.       Но получается лишь оскал звериный и чуть загнанный. Максу на самом деле плевать на правила. Ему плевать, какие лучше. Он вообще не знает, зачем в это всё полез. Но, бросив мимолётный взгляд на парня, который сидит расслабленно на пассажирском сидении, понимает, что оно всё-таки того стоило. Стоило поставить эту выскочку на место. А потом отворачивается и всё так же смотрит на дорогу.       Он хотел сбежать оттуда — он сбежал.       Только вот не покидает ощущение, что не по своей воле он оттуда побежал.       — А я ничего о них не знаю, — и пожимает плечами, вроде как слабо улыбаясь. И слышит какой-то задушенный смешок.       С этим парнем не так плохо, как могло, оказывается. С ним, оказывается, не слишком грязно и пыльно. Он не жалит, как-то должна делать ядовитая змея.       Он как будто и не змейка вовсе.       — Хочешь узнать? — и он чувствует, как Арс в него взглядом своим упирается как буром.       Боковым зрением видит чужую улыбку и вызов, брошенный как перчатка. Он видит всё и лишь молчит, сжимая руль. Молчит упорно, пытаясь игнорировать желание попробовать. Может, чужие правила на самом деле чуть лучше тех, которые он сам и установил.       Может, оно лучше будет, попробовать, а потом отдать свою корону этому парню.       Макс не знает.       Ничего не знает.       Он запутался, потому что по-идиотски как-то. Чуть скорость сбрасывает и пытается расслабиться. Кладёт голову на подголовник, понимая, что тут бравада ни к чему.       — Хочу, — он и не заметил, что голос настолько хриплым за столько времени стал.       Ничего не заметил, оттого и едет в машине с тем, кого не знает.       Он в душе об этом парне ничего не знает. Он просто едет с ним туда, куда глаза глядят. Едет, не думая о том, что тот может его убить или ещё что похуже.       — Набери скорость до максимума и не сбавляй, — и он слушается, вдавливая педаль до упора.       Он слушается, разгоняя машину до максимальной скорости. А потом сам удивляется, что способен кому-то так беспрекословно подчиняться. Но выбрасывает всё из головы, когда машина наконец-то издаёт рев-урчание. Он выбрасывает все мысли из головы, когда видит перед собой лишь размытые силуэты фонарей и дороги.       Обходит машины одну за одной, будто играет в шашки.       Гонит так, словно от этого зависит вся жизнь. А может оно так и есть. Ему плевать. Если сказали разогнаться, он это сделает во что бы то ни стало.       А потом чувствует жар чужой ладони на бедре.       Чувствует, как тепло становится сразу же после того, как чужая рука накрывает ногу. Оказывается, всё это время ему прохладно было.       Сглатывает, но скорость не сбрасывает.       Чувствует, как чужие пальцы сжимают ногу сильно-сильно, как ребёнок плюшевую игрушку. Но не говорит убрать. Не говорит прекратить. Не останавливает игру, которая началась ещё там, на стоянке.       Он ничего не делает, только едет по какому-то проспекту.       Пальцы сжимают ногу.       И Макс чувствует возбуждение, которое бьёт под дых. Бьёт ему куда-то в солнечное сплетение, и он дышать больше, блять, не может. Он не останавливает, зная, что, возможно, сейчас случится.       Он лишь покорно ведёт машину и дышит мерно.       Он успокоить сердце своё пытается, хотя бесполезно всё. Оно бьётся так сильно, что скоро жесткостью своей раскрошит до пыли костяной.       Он глотает воздух, чувствуя, что парень к нему насовсем обернулся, и смотрит на него, руку свою не убирая.       Зубы губу нижнюю кусают, стараясь отрезвить. А мозг медленно начинает погружаться в марево ночное, которое снимает все запреты для одного него.       И чувствует, как Арс наклоняется, только не к нему, а к его ногам.       Слышит шум молнии расстегивающейся. Чужую руку ощущает там, где её быть вовсе не должно. И член оказывается твердым. Зубы сжимаются, и лёгким вдруг воздуха не хватает. Они сжимаются в конвульсии.       Дышать теперь не может, ощущая тепло чужой руки на чувствительной коже.       Сжимает руки на руле, когда чужой выдох ртом касается его естества.       Пронзает как иглой возбуждение и старое забытое чувство.       А ещё вина.       Вина, которая до этого сидела тихонечко, затянувшись, ведь он не позволял себе с кем-то трахаться так давно.       А потом он чувствует боль. Боль от прикосновения чужого языка к головке. И скорость сбрасывать начинает, потому что невозможно. Потому что слабость и жар во всём теле вдруг поселились так нежданно. И руки на руле больше не сжимаются. Так нельзя. Так быть вовсе не должно. Но он чувствует маленькие мазки, которые, как иглы, заставляют кожу покрываться мурашками, как шёлком.       Боже, он сейчас сойдёт с ума.       — Скорость, — приказ снизу, и он понимает, что нужно вернуть обратно, в тот самый миг, когда чужой рот по миллиметру член вбирает.       Макс с ума сейчас сойдёт, потому что кишки выворачивает и у него стоит. Потому что невозможно. Потому что жарко-колко и болит.       Болит всё вокруг.       И даже голова.       Жар чужого рта и гладкость щёк выбивают все мысли из головы резко и быстро так. Не остаётся ничего, лишь пустота блаженная, которая наконец-то дарит отдых. Глаза прикрываются, а нога давит на педаль. И сердце бухает в ушах, как мяч о стену.       Кости выворачивает, и сохнет горло.       Разрывается низ живота от того, что этот парень вытворяет. Он лижет и сосет член как леденец. Он не стесняется пускать слюну вокруг и языком оглаживать головку. Ему не стыдно сосать с пошлыми причмокиваниями, раздающимися по всему салону. Он то вбирает всю длину себе в рот, грозясь порвать, то выпускает, посасывая лишь самый кончик.       У Макса дыхание до судорог.       Лёгкие горят.       Кажется, он умрет сейчас от асфиксии, потому что дышать больше невозможно. Потому что ему больно-сладко. И собственное возбуждение горит в груди и в животе. До невозможности невозможно. Он умрет скоро. Очень скоро, потому что парень темп вдруг ускоряет.       Макс не знает, зачем он это делает.       Но рука с руля сползает вниз на чужую голову. Он ощущает бритую голову подушечками пальцев и не видит разницы в том, кто ему сосёт. Парень или девушка. Всё равно. Парень лишь отличается тем, что ему всё равно, как это делать. Ему всё равно на то, что он может замотаться.       Макс не давит на голову, а лишь иногда мягко задерживает движение снизу вверх, чтоб было так, как он любит.       Он ногтями иногда скребет по чужой бритой коже головы. И матерится себе под нос, когда Арс вакуум создаёт вокруг. Макс понимает, что ему недолго осталось умирать.       Ещё чуть-чуть, и он упадёт со своего трона снова.       Он не знает, как у него хватает сил держаться и вести машину, потому что голова откинута на подголовник, а глаза почти закрыты. Если они попадут в аварию, то он во всём виноват. Ему плевать на всё сейчас, кроме рта, который так грязно ублажает. Невыносимо.       Кости ломает, а за ними вены болеть начинают.       Сухожилия вдруг занемели. И язык прилип к небу.       У него дыхание бешеное, и сердце отбивает минуты и секунды смерти.       Кишки скручиваются и горят.       Осталось совсем чуть-чуть до падения Короля. Ему плохо. Ему больно.       Ему сладко от того, насколько глубоко его член входит в чужой рот.       Рот, принадлежащий какой-то дряни.       Рот слишком горячий и подходящий для того, чтобы сводить его с ума. Боль. Она яркая и пахнет удовольствием. Осталось совсем чуть-чуть. Совсем мало. Он ощущает это кожей и мышцами, сводимыми судорогой.       Напряжение до предела, и хочется стащить с себя каждую шмотку, чтоб прыгнуть в Ледовитый океан, чтоб остудиться, иначе сердце разорвётся на ошмётки. Его скручивает с каждым движением языка, но пальцы всё равно лежат на чужом затылке, по-прежнему не сжимая.       Раньше бы он не позволил кому-то делать ему минет свободно.       Он бы руководил, обязательно с какой-то грубостью, а сейчас единственное, что он может, так это плавиться и вжиматься в сиденье кожаное и холодное.       Боже, как ему хорошо.       Так хорошо, что крошится вина в ту пыль, которую нюхать не охота.       Движения языком ленивые и сладкие. Движения языком острые до боли. Язык катается по коже, доводя до безумия, которое хер кто остановит.       Макс падает на дно куда-то, теряя свою корону.       Но ему вот сейчас плевать.       Ему сейчас похуй на всё, кроме того, что удовольствие бежит по коже. Оно впрыскивается в кровь как наркотик. И он понимает, что парень, сосущий ему сейчас, не дрянь.       Он дилер.       Дилер удовольствия.       А удовольствие как стекло прозрачное и острое везде.       Макс чувствует всем нутром, что ещё пару движений и он потеряется в пелене сладости и остроты. Ему хочется упасть, чтобы вновь вернуться. Ему хочется упасть, чтобы снова встать на чужом пути.       Напряжение и лава.       Холод и острота.       Похоть и красный цвет, мелькающий как вспышки.       Он улыбается, понимая, что теперь не только чёрный. Теперь темно-бордовые разводы перед глазами летят-танцуют.       Невозможно.       Невыносимо.       Это как умирать и воскрешаться вновь.       Его толкают одним движением с высокой скалы. Одно движение языка, и он срывается куда-то в пропасть. Выворачивает. И нога по инерции вдавливает до упора. Рёв мотора и свой собственный стон он слышит.       Пронзает как катаной.       Пронзает до боли, танцующей красным перед его глазами. Он не видит нихуя, но продолжает одной рукой сжимать руль и чужой затылок. Дышать больше не может, потому что в лёгких пыль. Потому что лёгкие сгорают от наслаждения, которое ему дарит возомнивший себя Богом мальчик.       Его мажет похуже наркоты.       Вмазывает покруче экстази и мефа.       Он пьянеет наконец-то без капли градусов в организме.       Вот она, смерть. Вот то, чего он так долго ждал.       Его сейчас убили и собрали вновь.       Разрушили и склеили как разбитую вазу.       Его раздолбали на кучу минут-секунд, что были до этого момента.       Макс не знает теперь, кто и что он. Понимает лишь только, что чужой рот тихонечко высасывает всю жидкость, которую он выплескивает из себя. Он понимает, что парень слизывает всё, что Макс ему даёт.       — Сбрасывай, — и он слушается опять, не в силах сказать и слова.       Сбрасывает почти на половину, и замедляется мир вокруг.       Расслабление окутывает как одеяло. И Арс от него теперь далеко, будто и не сосал только что. А Максу и плевать, потому что вмазало его хорошенько. Потому что теперь ему нормально и душа больше не вопит-орет.       Ему впервые за полгода тихо.       Впервые не хочется куда-то убежать.       Кто знал, что падение может сердце успокоить, перед тем как следует измотав бедный орган? Кто знал, что отдавать себя Богу — это хорошо настолько, что подгибаются колени? Никто не знал, а теперь в голове пустота. Теперь наконец-то тихо и хорошо.       Он приходит в себя постепенно.       И мир обретает ненавистный чёрный цвет.       И снова становится не так. И хочется вернуться в то состояние, в котором пребывал.       — Твои правила заключаются в том, что всё должно быть справедливо. А мои законы гласят, что нужно гнать до конца, не сдаваясь, — и Макс подкуривает наконец-то сигарету.       Вдыхая едкий дым.       — Оставайся, у нас всё равно ничья, — и тишина ему в ответ.