Доброта взаймы

      «Я хочу тебе помочь».       Папирус глубоко вздохнул и выдохнул, осторожно стирая с лица непрошеные слезы. Он не понимал причину их появления. Это реакция на боль? Но разве есть что-то плохое в боли, что не является физической? Взгляд перешёл на трещину на запястье. Это было месяц назад, и тогда скорее было обидно за свою глупость, чем больно. У него не было причин для слез. Но он плакал, что сильно нервировало другого.       Но скелет держался. Если он сломает его, то кому будет нужен? Король только и готов, что свернуть втихаря шею, а о брате и говорить нечего. Ему просто нужен кто-то, кто не сбежит от него. Он не так много просил, всего лишь верности. И тишины. Глава стражи громко проворчал, одним шагом приблизился к нему, и с равнодушием посмотрел вновь. Прекрасный в своей доброте мальчик. Такой... скучный. Любит так, как не любил его брат... как никто не любил. И так жалко смотреть, как любит, несмотря на ранения и ненависть.       Солнце завернуло лицо в красный шарф, в такой чистенький и опрятный, что аж тошно становилось ему. Он протянул к нему руку и медленно приподнял голову, заставляя смотреть только на него. Рапирус ненавидел слезы. Эти мокрые дорожки на чересчур бледной черепушке смотрелись чужеродно, нежели полосы крови. Тот попытался улыбнуться, но не вышло, поскольку... не умеет играть роль счастливчика. Ах вот как?       Такой мерзкий взгляд, как у брата при первом сражении. Смутный вопрос: «Почему ты меня ненавидишь?» Жалостливый, ибо бедный и несчастный скелет страдает от плохого и грубого главы. Пожалейте хоть кто-то.       Папирус медленно перевёл взгляд с колючего взгляда на душу так дорогого ему скелета. Быть может, тот страдает из-за половинки, что не умеет любить и ценить тех, кого стоит помнить. И брата ненавидит за уничтожение доброй половинки. Он осторожно положил ладонь на искореженную душу, невесомо морщась от давления на лице. Их границы личного так перемешались, что и не понять вовсе, что заканчивается. Его грубо притянули к себе, до крови раздирая черепушку.       Он не может по-другому. Светлый скелет сглотнул комок боли, и сосредоточился на своей душе. Половинка души — это так мало, но так важно для расплаты за всю доброту и защиту. Слезы текли, он уже и не обращал на них внимания. Трещина проходила по душе, разделяя надвое. Дрожь прошлась по всему его телу, что он скрывал за детскими объятьями. У него останется половинка, он сможет выжить.       А вот дорогому скелету нужна доброта для примирения с всем миром.       Рапирус не понял тепла в прежде холодной душе. Он тяжело вздохнул, зная, что увидит... из самых глубин донёсся шокированный крик. Его душа была целой. Это было... потрясающе. Он запоздало почувствовал слезы, что давно не появлялись. Так много ошибок совершено, но... их ещё можно исправить. Непременно. Он с неловкой улыбкой повернул сгорбившегося скелета к себе, пытаясь выразить свою благодарность. Его встретили холодные глаза, слишком алые, слишком равнодушные.       Это цена за исцеление.       Его настойчиво оттолкнули от себя, не грубо, просто осторожно. Рапирус не дал, только крепче прижал к себе, как это делал раньше. Папирус же тихо усмехнулся. — Снова хочешь меня бить? Хах... ты неисправим.       Слишком прямо прозвучало.