меланхолия

любимое место кэйи, такое высокое с которого открывается бескрайний вид на море и облака. место, где в детстве он любил сидеть рядом с дилюком, наслаждаясь багровым небом, ведь именно здесь их никто не мог найти. любовь к высоте и потерянное личико человека рядом – всё, что было у маленького альбериха, но ему более и не нужно было. вот только сейчас у него есть то приятно дразнящее место на горе, которое ему любезно позаимствовала природа, чтобы хоть немного заполнить пустоту от потери человека рядом. нет, он не ушел из мира, а лишь отбросил хрупкую душу кэйи, когда она в нем так сильно нуждалась, оставив лишь шрамы на душе и камне на утесе, где слабой рукою выцарапаны были греющие сердца надписи. однако… в один день это станет ненавистным местом для двоих. второй, возможно, еще больше его возненавидит, ведь дилюку нужно было всего-то выслушать того, кто был рядом. довериться его рассказам, взять его холодные от страха руки и попытаться успокоить, чтобы снова вызвать теплый огонек в ладонях. *** прошло так много лет, а некоторые моменты в жизни хранятся словно хрупкий сервиз за крепкой дверью, и если приоткрыть её нарушив тот покой, что хранился годами – можно неосторожно разбить его, превратив в крупицы и ранящую кожу пыльцу. так же как в день, когда дилюк с кэйей приоткроют ту крепкую дверь, внеся свежий запах и немного суетливости в спокойный мир. — мы давно сюда не приходили, не так ли? – румянец на щеках, явно от недавно выпитого алкоголя, дрожащий голос все от него же, а в глазах собрались слезы, ведь что-то так ноет в груди у альбериха, когда перед ним стоит до ужаса знакомая фигура, а место вокруг разбивает годами выстроенный барьер. — зачем мы сюда пришли? – тебе ведь не наплевать, ты тоже умеешь чувствовать, дилюк? так зачем дальше строишь недотрогу, даже когда больно видеть кэйю таким. и всё же… что-то сильно тревожит, будто произойдет сейчас то, что нельзя будет исправить даже если выиграть, положив сердце на чашу весов пред вратами ада. — прости, что я снова в таком виде, тебе наверное неприятно видеть меня таким? но всё же… мне хочется тебя поблагодарить, хотя не знаю за что, ведь я не заслужил получить от тебя что-то, из-за чего стану вновь счастливым – мне так нельзя. но все же я был рад жить с тобой некоторое время, но чувство вины меня так терзает. мне невероятно больно просыпаться по утрам, ведь в каждом сне, который я вижу, происходит одно и то же. мне мерзко принимать поручения, ведь так я становлюсь полезным, доставляю людям ту самую радость и облегчение, даже когда сделал ужасные вещи в юности. мне так сложно пить, не пытаясь при этом захлебнуться в своих слезах где-то за углом таверны, пока вино уже приобрело соленый вкус. я устал… – голос дрожит, слезы снова текут по красивому лицу кэйи, а губы расплываются в непонятной улыбке, пока в глазах пустота, какая она есть. — кэйа, послушай, пожалуйста, мы можем…? – комок в горле, будто пробивает что-то внутри, и давит, давит так сильно, что нечем дышать, что подкашивает ноги, заставив упасть, оставив гримасу ужаса от происходящего на лице. но приподняв голову, перед ним откроется совершенно новый вид на кэйю: легкий, изящный, вольный и абсолютно бездумный. альберих развел руки в стороны, он вкладывал в этот момент столько сил и воли, будто знал, что он будет последним для него. красивый вид, правда. но, как известно, красота в глазах смотрящего, и именно кэйа стал тем смотрителем, что подобрал последний ключик к самой дальней двери, разбив последний бокал, насладившись моментом исчезновения прекрасного. обернувшись лицом к дилюку, что все также не мог поверить в то, что видит, он засмеялся и направил взгляд в небо. — наверное это и есть… свобода? да, я уверен! вот она, свобода! – выкрикнув последнее слово так громко, но с таким затишьем на конце, вроде голос оборвался в самый ответственный момент, он исчез. исчез? да… точно, а перед глазами у дилюка опять тот вид, который они разделяли с кэйей будучи детьми. до боли прекрасный, персиковый рассвет и никого больше. неужели это чувство снова появилось, вернее, загорелось с новой силой, устроив пожар, и снова выжгло все остатки, что делало его живым, что делало его человеком?