Её нет.

      Он смотрит куда-то в стену, не видя перед собой ничего. На самом деле, он снова смотрит в никуда. Что-ж. Хорошо, когда подворачивается возможно просто сесть и смотреть. Плохи лишь мысли, преследующие его всё это время.       Рука сама собой тянется к пачке одолженных у коллеги сигарет. Нет. Нельзя. Рука дрожит и замирает на половине пути. Это отличный способ снять стресс, но разве лучшая идея делать это в доме с ребёнком? Нет. В состоянии ли он выйти на улицу? Нет. Значит, его третья в жизни сигарета снова откладывается в глубь кармана, заставляя Бронсона закрыть лицо руками и тихо провыть, лишь надеясь, что его никто не услышал.       Придётся снова возвращаться к тому, от чего он ушёл ещё вчера.

***

      Её звали Белль. Её имя означало «красота». Сэм никогда в этом не сомневался, чего не скажешь про саму Старр.       Она не была скромной, нет. Скорее, даже наоборот: любила внимание, жила в лести и обожала похвалу. Но, всё же, каждая попытка Бронсона напомнить его женщине, насколько она прекрасна, заканчивалась смехом и фразой: «Ну что же это за красавица такая, что дома обчищает?». Это никогда не останавливало Сэма. Удивляло, конечно, но никогда не могло остановить.       Белль и правда была до безумия прекрасной! Худощавые, бледные руки, в которых может поместиться по три мешка с золотом; рыжие волосы, попадающие в рот каждый раз, как она говорила; и розовые очки, под которыми глаза Белль приобретали странный оттенок. В прочем, красавица каких поискать надо. Но воровка. Да. Но ведь не от хорошей жизни люди карманниками выживают, да?       Во всяком случае, Сэм обожал её. Да и Белль его. Свадьбу играть не стали, мол, мороки с документами много. Зато решили завести ребёнка. Просто решили. Просто привели «план» в действие.       Мальчик родился. Кольт. В декрет сел Бронсон, банально по причине того, что на сумму, зарабатываемую Белль, можно было жить. В отличие от тех копеек, что получал Сэм за тяжкий труд.       Бывало, сидит он в кресле, мальчика к груди прижал, и смотрит, как Белль с ног валится. С работы пришла. Опирался он тогда на спинку, и тихо, но так нежно, как только мог, говорил: «Вот выйду я из декрета, Белль, вот наймусь на ту фабрику — заживём» —, на что Белль любила отвечать: «А пока в тесноте, да не в обиде?». И Сэм смеялся куда-то в рыжие усы. Так тихо, чтобы не будить малыша.

А теперь не было ничего.

      Не было смеха. Не было никаких «потом». Не было никакого завтра. Был лишь Кольт и пачка «Мальборо», которую так и не получается выкурить. Была фабрика роботов, что не приносила столько денег, сколько должна была. Но хуже всего то, что нет её. Вот просто нет. Она просто исчезла, испарилась, ушла. Куда? Зачем? Он не знает. Никто не знает. И это незнание убивает, душит, подвешивает. Но ты всё ещё должен дышать. Должен, не смотря на все это.       «Ради Кольта», — часто пытался успокоить себя Сэм, но это, если честно, выходило слабо. Поэтому сейчас он предпочел этого не делать. Лишь убрал руки от лица, пытаюсь не всхлипывать.       «Её нет.» — в голове эхом приносится навязчивая мысль — «Значит, нет ничего. Почти ничего».       И он молча выходит на крыльцо, захватив блюдце в качество пепельницы и зажигалку, изображающую милую птичку. Сигареты уже в кармане. Настало время его третьего в жизни бычка. Настало время его успокоительного.