Монохром

      Загородный дом. На календаре март, но за окном бушует свирепая вьюга, будто сейчас середина зимы. На уже успевшую прорасти зелёную траву обрушиваются тонны белой снежной пелены, словно закрывая весне рот. Якобы, чтобы та перестала пытаться что-то высказать, ответить своей предшественнице. А она и не стремилась к этому. Иногда, когда на тебя наступает столь сильный враг, быть жертвой — единственный вариант. Ведь против него ты не можешь сделать абсолютно ничего. Принять свою участь и смириться — то, что остаётся делать в таком случае.       Посреди огромной студии сидит художник. Его длинные белые волосы, обычно собранные в косу, сейчас спадали на плечи. Он был одет не в свой привычный костюм с большим количеством деталей и аксессуаров, а в обыкновенную белую рубашку, которая, в прочем, смотрелась на нём не менее выигрышно, особенно в сочетании с классическими чёрными брюками. Даже его плащ, без которого, он, по сути, ничего не может представить против своих врагов, находясь с ним дома он снимает, ведь нет места на всей планете, где он ощущал себя бы настолько умиротворённо. Здесь, с ним, Николай по-настоящему чувствовал себя в безопасности. В этом наряде не было ни капли его «безумства», но это и не важно, ведь в такой одежде ему было комфортнее всего, да и Феде нравилось…       Перед художником располагался мольберт с холстом. Своими тонкими пальцами он держит кисть, но не даёт ей соприкоснуться с картиной…ведь она уже готова. Картина, в которую он вложил всего себя, наконец готова!.. Уголки его губ приподнялись. Бесчисленное количество бессонных ночей и потраченных нервов, и вот, его шедевр стоит перед ним. Но что-то всё равно было не так…       Он встал со стула и отошёл, чтобы посмотреть на картину издалека. Чёрно-белый портрет его друга смотрел прямо в душу. Он получился настолько реалистичным, что, казалось, это была фотография, а не созданное человеком творение. Холодный взгляд Фёдора на картине отлично сочетался с тем, что происходило на улице. Николай перевёл свой взгляд за холст. Панорамные окна выходили в густой лес. Он подошёл к ним и положил руку на стекло. — Да, Фёдор Достоевский, ты такой же беспорядочный и холодный как эта буря…       Художник приложил лоб к окну. Из-за тёплого дыхания на нём появился конденсат. Белокурый парень стал бездумно рисовать на стекле сердечки и звёздочки, думая о чём-то своём. — Хотя, как ни странно, рядом c тобой мне спокойнее всего.       Сзади послышался скрип двери. Николай резко обернулся. В студию зашёл Фёдор, аккуратно прикрыв за собой дверь. Как только художник увидел входящего, его озарила тёплая искренняя улыбка. — Федя!.. Ты наконец-то пришёл! — он прямо-таки засветился от счастья, — кажется, будто я тебя сотню лет не видел… — Ну ты же сам просил не беспокоить тебя, пока ты пишешь, — он закашлялся и вытер платком текущий нос, — да и занят я был, — произнёс он с толикой грусти. — Да-да, всё хорошо. Всё равно, когда я работаю, то не слышу ничего вокруг, — он изящно жестикулировал, словно представитель какого-то высшего сословия. Смотреть на этого человека — одно удовольствие. Фёдору безумно нравиться наблюдать за движениями Николая, когда он что-то с придыханием ему рассказывает, передаёт ему в речи всё, о чём думает, и как же приятно осознавать, что он, Фёдор — единственный, с кем молодой художник делится всеми своими чувствами и переживаниями. — Кстати, ты как раз во время. Я только-только закончил твой портрет.       Гоголь подошёл к другу и взял его за руку, чтобы отвести к картине. Но улыбка моментально пропала с его лица, как только он коснулся его. Рука Фёдора была красной и холодной. — Ты что, выходил на улицу? В такую-то погоду? — Да, — краткий лаконичный ответ. Оправдываться не было смысла. Да и не за чем. — Идиот. Ты понимаешь, что все твои грандиозные планы не осуществляться, если ты умрёшь от глупой простуды? И никакого тебе идеального мира!.. — он крепче сжал его руку, — имея огромную силу, ты плюёшь на самые простые вещи, которые могут тебя погубить… — Да всё хорошо. Не переживай, я в по… — он снова закашлялся, но уже сильнее. — Издеваешься? В порядке? Быстро иди на диван, я тебе тёплых вещей принесу! — Не нужно. — Нужно. Или хочешь, чтобы на твоей могиле написали: «Величайший эспер всех времён. Помер от простуды. Соболезнуем.»?       Фёдор знал, что спорить с ним бесполезно. Поэтому лучше просто сделать так, как он просит. — Хорошо, Коля, как скажешь, — он глубоко вздохнул. — Вот и отлично. Я быстро. Туда-обратно, — он выбежал из комнаты, попутно крикнув: — Я ещё чай нам сделаю! Карамельный!..       Николай ушёл, оставив Фёдора в полном одиночестве. Хотя, нет… Он был не один. С холста в центре комнаты на него глядел он же.       Достоевский подошёл ближе к картине. Техничность её исполнения, безусловно, была на высшем уровне. Как, в принципе, и у всех произведений Николая, беспорядочно расставленные по студии.       Молодой человек внимательнее всмотрелся в портрет. Он словно смотрел в своё отражение. Единственное различие заключалось в том, что Фёдор на картине был чёрно-белым.       Черное и белое. Преступление и наказание.       Он хмыкнул.       В следующее мгновенье в комнату забежал Гоголь, держа в одной руке охапку вещей, которая закрывала ему весь обзор пред глазами, а в другой чайник. Любой другой человек уже десять раз бы упал, но только не Николай, с его-то ловкость. — Блин, Федь, карамельного не было, пришлось из облепихи заварить, — он поставил чайник и бросил вещи на ближайший стул. — Да… Отлично, — безучастно ответил Достоевский, всё ещё увлечённый рассматриванием картины.       Как только Николай высвободился от всех вещей и увидел Фёдора, который находился совсем не на диване, как ему было велено, художника постигла злость. — Вот опять ты меня не слушаешь! Я тебе что, мамочка? Если сам ничего не можешь, так хотя бы помощь от других принимай! — он опять же активно жестикулировал, но теперь с нескрываемой агрессией, словно нападая на собеседника. Ели бы кто-нибудь другой осмелился так заговорить с самим Достоевским, то возмущавшийся после своих слов явно не прожил бы дольше десяти секунд. Но Николай — другой случай. Ему можно всё… — Мне не нужна помощь от других, пока я сам её не потребую. Ты же это прекрасно знаешь, мой дорогой Коля. — Так ты не принимай от других, — художник взял его ладонь в свои руки, — принимай помощь от меня!..       Они смотрели друг другу в глаза около минуты. Николай, всё это время трепетно державший ладонь своего друга, сам не заметил, как залился румянцем. Увидев это, Фёдор по-доброму усмехнулся, но предпринимать ничего не стал. Ему нравилась эта ситуация. Ему нравилось, как Гоголь смотрел на не него, словно он — последняя соломинка, которая может спасти его жизнь, и он, насколько может, цепляется за неё. Ему нравилась образовавшаяся тиша, благодаря которой он мог расслышать как сильно бьётся сердце беловолосого парня. Ему нравился Николай Гоголь, и, кажется, он готов был сделать для него всё, что угодно, лишь бы он всегда смотрел на него так, как сейчас. — Ну так что? — Николай развеял минутную тишину. — Да, — Достоевский аккуратно высвободился из его рук и подошёл ближе к картине, — ведь принимать гораздо легче, чем отдавать, верно? — он вздохнул и дотронулся до портрета, — и всё время даришь и даёшь мне только ты, мой дорогой Коля.       Гоголь встал рядом с Фёдором. — Ну как тебе картина? Нравится?       Достоевский промолчал, облизывая губы. Этот жест не обошёл внимания Гоголя, сердце которого пропустило один удар. — Твои произведения как всегда великолепны. Но здесь… Здесь чего-то не хватает… — он продолжал внимательно рассматривать себя же, пытаясь найти этому причину.       Николай в нетерпении ожидал вердикта. — Думаю, дело в отсутствии красок. — Но это такой стиль, Федя. Я же спрашивал твоё мнение на этот счёт, и ты был не против монохрома… — Да-да… Я помню, но…       Достоевский прокусил до крови губу, и, взяв каплю крови на палец, коснулся своих губ на картине. — Вот, так лучше. Теперь в этой картине есть жизнь, — он прищурился, чтобы подкорректировать мазок своей крови, — я живой, как и ты, Коля, как и все в этом мире. Я не люблю, когда об этом забывают. Жизнь… — это искусство. Дарить жизни, настолько же красиво, насколько их забирать.       Достоевский настолько сильно прикусил губу, что алая жидкость стала стекать тоненькой струйкой по подбородку. Но его это ни капли не смущало, и он продолжал свой монолог: — Я хочу, чтобы мир запомнил меня как живого человека, а не как безликого дельца с картины. Понимаешь, мой дорогой Коля? — Да, понимаю… Делай с портретом что хочешь, он всё равно твой, но Федь, у тебя тут кровь… сильно… — он поднял руку, чтобы стереть её. Рукав рубашки скатился к локтю, обнажая запястье.       Фёдор сразу заметил свежие порезы на его руках. Увидев, куда направлен взгляд друга, Николай сразу же, быстрыми движениями, вернул рукав на место, застегнув пуговицу. — Ты снова? — он взял его за руку. — Ах, нет-нет. Ничего. Всё хорошо, не беспокойся, — он натянул улыбку, но она получилась какой-то вымученной, что-ли… — обо мне не думай. Главное, чтобы твоя рана зажила. Нужно обработать йодом, я пойду схожу за ним.       Гоголь уже развернулся в направлении выхода, но Достоевский остановил его за плечо. — С тобой моя серая жизнь непременно обретает краски, но какой ценой это обходится тебе, мой дорогой Коля…       Художник замер. Затем, Фёдор почувствовал, как он начал трястись. Гоголь громко засмеялся и стал медленно поворачиваться. Его глаза блеснули от накативших слёз. После из его уст вылетела фраза. Он говорил довольно твёрдым, хоть и очень тихим голосом: — Ты сказал, что ничего мне не даёшь… Но вся шутка заключается в том, Федь, что только благодаря тебе, я всё ещё хожу по этому свету… С гордо поднятой головой.       Он кинулся на достоевского с объятьями, уткнувшись ему в ключицу. — Прости. Ты не любишь обниматься, знаю. Но мне так нужно… — он не успел договорить фразу, как почувствовал на своей спине руки. Раньше Фёдор никогда не обнимал его в ответ, поэтому это… даже шокировало.       Затем Николай произнёс еле различимым шёпотом: — Демон Достоевский, ты стал для меня Богом. Ты — центр моей вселенной…       Они стояли так около пяти минут. Или больше? Пока Фёдор, словно молния, не разразил тишину: — Прости меня. — За что? — Николай искренне удивился, — мне не за что тебя прощать. — Я же знаю, что это не так. Так что прости меня за всё. Только пожалуйста… Престань вредить себе. Мне невыносимо смотреть на твою боль.       Гоголь закивал, не поднимая головы, он уже не пытался сдержать слёзы. — Благодаря тебя я живу, а не существую. Надеюсь, я раскрашиваю твою жизнь так же, как ты раскрашиваешь мою, мой дорогой Коля…