Сорочка

Какие, однако, распущенные отличницы пошли, думает Малина. Он целует Еву в плечо. Не уверен, есть ли в её словах хоть капля правды: "Мне двадцать один, я не ищу папика, у меня есть работа и совсем скоро будет диплом, я закончила школу с золотой медалью и мечтаю о большой и чистой любви, а не о килограмме брюликов", но полно другого, чтобы не отвлекаться на пустой трёп: хрустящее конфетной обёрткой неприличное пудровое платье, голые плечи, голая шея, рыжий завиток над ухом, ложбинка меж грудей. На правой — три родинки. На округлой розовой коленке — белая полоска шрама. Малина кладёт руку ей на ногу. Поглаживает. Отличницы, оказывается, тоже шрамы в детстве получают. Не сразу с книжками и окулярами из мамок вылезают. Вот-те на! Ева смеётся: "В детстве я разбила колени, залепила их подорожником и бегала до тех пор, пока меня не поймала бабуля. Я-маленькая была лихой и бесстрашной. Представляете, за котом полезла и под трубы провалилась… А я-взрослая больно скучная. Целоваться с незнакомцем — вот предел моей смелости." А целуется отличница и правда смело, с языком. На пятёрку. Пускай неумело, но с большим энтузиазмом. Острая, горячая. У Малины кругом идёт голова — она сама крепче своего коктейля. Берёт за душу, хотя хотелось бы за яйца. Ну, ещё не вечер. Только вечера не происходит. Отличница оставляет его с носом — исчезает через три "Кровавые Мэри", забыв оставить обещанный между первой и второй номерок на салфетке, но не забыв поставить засос на видном месте над воротником. Не то что бы Малина злился… Злиться он начинает тогда, когда встречает её в другом баре, в другом платье, с другим мужчиной, но все с той же "Кровавой Мэри". И шрам на коленке всё тот же. И три родинки на груди.