переживи, если сможешь.

Старенький mp3-плеер изо всех сил старался воспроизводить музыку, передавал какие-то заунывно-меланхоличные слова по проводу-вене в такие же старые и, откровенно говоря, уже давно не пригодные для использования наушники, купленные когда-то не сейчас. Но Минхо, честно говоря, абсолютно плевать на качество звука. Ему лишь бы слышать откликающиеся в сердце слова, помогающие не свихнуться в конец от не имеющих конца тетрадных листов, голубоватые клетки которых очень угрожающе норовили расплыться к чертям собачьим перед ничего не видящим взглядом, а потом вновь собраться воедино, образуя какой-то замысловатый и не совсем понятный для среднестатистического человека узор. Черт бы побрал уже эту учебу, честное слово. Чтоб ей там неладно было. Минхо тяжело и как-то совсем уже страдальчески вздыхает, затуманенным от недосыпа взглядом пробегаясь по строкам никому в душе не всравшейся допотопной литературной критики. Строки эти скачут перед глазами, меняются местами, а потом и вовсе сливаются в одну большую и неясную неразбериху, анализировать которую придет в голову только самому отчаявшемуся самоубийце с многолетним стажем, ей-богу. Со слабым хлопком крышка ноутбука закрывается, тетрадь захлопывается тоже и летит куда-то в стопку себе подобных, а Минхо трет уставшие пялиться в монитор глаза и облегченно выдыхает. Выше головы не прыгнешь, как не старайся. А Минхо старался, видит бог. Закончит анализ немного позже. Если сил хватит. Ну и, конечно, если он об этом анализе вообще вспомнит. Все же, память давно уже не та. Не без нечеловеческих усилий и с тонной самомотивации он встаёт из-за рабочего стола и походкой осуждённого на казнь преступника или пленного немца, если угоднее, шаркает на кухню, чтобы сделать себе кружечку спасительного кофе. Еще пару месяцев назад в ответ на вопрос «Чай или кофе?» Минхо скривился бы, всем своим видом явно показывая, что не барское это дело — пить всякую горькую гадость. Однако совсем недавно он открыл для себя такую вещь, как латте, и разом понял всех кофеманов на свете. Правда баловаться предпочитал растворимым с сахаром и молоком, потому что не богатый ни разу. Да и деньги предпочитал тратить на каждого встречного-поперечного, кроме себя самого. Пока чайник нагревал воду, издавая уже давным-давно привычный и умиротворяющий шум, в руке Минхо промелькнуло прямое опровержение легенды о небогатости — электронная сигарета. Хотя и на опровержение легенды о небогатости она тянула разве что с очень большой натяжкой, сделанной исключительно по незнанию, сама по себе являясь милосердным подарком одного из знакомых. Терпко-сладкий дымок расползся по лёгким, принося с собой толику спокойствия и ощущение свободы от всех вместе взятых критик и анализов в этом мире, в то время как небезызвестный Сэм Тиннез в потрепанных жизнью наушниках пел о том, как любит играть с огнём. Минхо сначала хочет переключить трек, чтобы глаз не начал дёргаться, но потом перед глазами начинают мелькать картинки с невероятно довольной рожей Хенджина, с головы до ног гордого тем, что поставил такую шикарную хореографию. На съёмку, конечно, кучу денег вбухал, как и на очень понтовый костюм, но счастливый был настолько, что всех известных учащемуся на филфаке Минхо слов не хватило бы. После такого и переключать уже не хочется. Забив большой и толстый на закипевший чайник, Минхо, мыслями вернувшись в далекое светлое прошлое, сам начинает пританцовывать, попутно прикрывая глаза и с концами отдаваясь музыке. Любовь к танцам — это у них с Хенджином общее и, похоже, уже немного хроническое. Оба в студии чуть ли не ночуют, разве что в разные дни недели. Горят, не желая потухать. Пылают страстью к тому, что эту самую страсть дарит. Но мелодия в наушниках заканчивается, снова меняясь на что-то жалостливое и сопливое, а Минхо, открыв глаза, тянется к полке за любимой и, судя по внешнему виду и общему состоянию, прошедшей афганскую войну кружкой. Все же, на кухню он приходил за кофе. Время уже позднее, стрелки ещё родительских настенных часов неумолимо приближаются к часу ночи, а Минхо все никак не может отключить разум и навестить генерирующиеся в его сознании каждую ночь микромиры. И то-ли уже зарождающееся обсессивно-компульсивное, то-ли просто приевшаяся со временем привычка, но заснуть без пары глотков воды, гигиенички на губах и сопящего где-то поодаль Хенджина возможным не представлялось уже давненько. А последний в списке пункт почти каждый вечер пропадает на тренировках, засиживаясь в зале, казалось бы, до победного конца. В такие дни Минхо честно пытается отучить себя от преданного ожидания соседа, но пока что эти попытки результата не возымели никакого. Каждый вечер он преданным щенком ждал друга в гордом одиночестве занимаясь своими делами. Ну, ничего, Хатико не дождался, а он дождется. Ближе к половине второго ночи входная дверь все же открывается, а на пороге появляется измотанный до какой-то крайней степени Хенджин. Несмотря на свое полуживое состояние парень улыбался во все тридцать два, что само по себе являлось неоспоримым подтверждением того, что тренировка прошла как нельзя лучше. — Кофе будешь? — Минхо тут же появляется в прихожей и начинает маячить около только что зашедшего в квартиру юноши, заботливо оглядывая того с ног до головы. — И тебе привет, — смеётся Хенджин, улыбаясь ещё шире. Он вешает только что снятую куртку на специальный крючок в прихожей, а потом, даже не думая пойти вымыть руки, идёт прямиком на кухню, где подсуетившийся Минхо уже ставит кружку на стол, а сам садится на диван, уже готовый слушать о том, как у Хенджина прошла тренировка. Хенджину особое приглашение не нужно, он уверенно садится за стол и обхватывает кружку обеими руками, чтобы хоть немного согреться о нагревшееся стекло после уличного мороза — февраль в этом году выдался на редкость безжалостно холодным. — Номер готов, — тут же начинает он свой рассказ, — завтра снимаем заявку, и можно будет спокойно спать по ночам, — он усмехается, наконец отпивая едва ощутимо обжигающий язык кофе. — Правда, надо бы до завтра найти эту треклятую рубашку, но это мелочи. — Вовремя ты, — смеется Минхо, не отрывая взгляда от друга. Всего лишь друга. Друга, в которого Минхо влюблен давно и бесповоротно. Друга, который в его сторону ни за что никогда не посмотрит. И черт бы с ним, честное слово. Минхо и рад быть другом. Не незнакомцы, и ладно. Уже неплохо, ведь правда? — Как твоя подготовка к чемпионату? — напоминает Хенджин, глядя на Минхо с искренним интересом, за что тот бескрайне благодарен. — Страшно до чёртиков, — признается Минхо, отводя взгляд в сторону и по привычке закусывая обветренные губы. До чемпионата считанные дни, а у Минхо и хореография поставлена лишь бы как, и костюм готов только наполовину, и музыка даже не думала перекочевывать с телефона на злосчастную флешку. Зато заявка подтверждена и внесен членский взнос. Просто где-то в глубине души Минхо надеялся, что его заявку не заметят или и вовсе забудут, но не тут-то было. Теперь ему точно не отвертеться, как бы не хотелось. Придётся в конце недели ехать в какой-то богом забытый дворец культуры и выступать с таким важным лицом, словно он свою хореографию придумал не за две ночи, когда его ни с того ни с сего накрыло беспокойство по поводу чемпионата. — Не бойся, это не так страшно, как кажется. Ты-то точно справишься, — Хенджин по-дружески хлопает его по спине в качестве такой необходимой, но ничерта не помогающей поддержки, — я не знаю танцоров, которые были бы более одаренными и впахивали в свое дело больше, чем ты. — Не принижайся, — закатывает глаза Минхо, думая о том, что, предпочти Хенджин участие в различного рода чемпионатах выступлениям в клубах, давно добился бы таких высот, которые им обоим и не снились. — Даже не думал, — вновь усмехается Хенджин и обнимает друга, отставив кружку с недопитым кофе. Минхо обнимает в ответ. Обнимать Хенджина — легко и приятно, по-особенному уютно. Не обжечься при этом и не сломать по ходу дела ребра куда сложнее. Залезть Хенджину в душу — очень просто. Он сам охотно открывает двери любому постучавшемуся и изъявившему желание войти в его хрупкий мирок с целью обосноваться там. Не разнести эту душу в щепки, не разорвать в клочья — сложнее во сто крат. Но Минхо справится. Для них обоих будет держать своих демонов под контролем. Надо будет — и на цепь посадит, лишь бы Хенджин был счастлив настолько, насколько это вообще возможно. Ему не трудно, а такая полюбившаяся улыбка дарует смысл скудно влачить свою жалкую жизнь, однако теперь не только ради себя. В одиночку убиваться ради двоих намного интереснее. — Во сколько ты завтра заканчиваешь? — выпуская Минхо из объятий спрашивает Хенджин, имея ввиду учебу в университете. — Около четырех, — почти на автомате отвечает Минхо, сильно не задумываясь о том, зачем вообще другу знать подобную информацию, учитывая то, что они живут в одной квартире. — Отлично, — обрадованно лепечет Хенджин, наконец допивая свой многострадальный кофе, — у меня физра заканчивается где-то в два с хвостом. Я тогда заберу тебя с универа, и мы пойдём смотреть то аниме, о котором ты мне все уши вчера прожужжал. Мне к девяти или около того нужно будет поехать отснять заявку, конечно, но начать точно успеем. За ноутбуком Минхо провел еще один час, придя к выводу, что, пока Хенджин закончит все свои вечерние делишки, он успеет как минимум дочитать эту злоебучую критику, а как максимум — провернуть пару революций и установить свою единоличную власть в этом мире. Мысли, правда, от критики были далеки, поэтому все прочитанное откладывалось в голове примерно как «она,. меня,. ее,. арматурой.» и так далее по тексту. Минхо учиться вообще не любил. Любил Хенджина, кофе, котов, которых у него никогда не было, танцевать, но точно не учиться. Узнавать новое, конечно, круто, но не когда ты из-за этого спать ложишься в лучшем случае к четырем утра. Минхо в целом-то поступил только потому, что за поступление родители обещали снять ему квартиру. В выпускном классе это казалось неплохой идеей. На втором курсе филологического Минхо думается, что лучше бы он пошёл работать и снимал квартиру самостоятельно. Да, жил бы куда хуже, чем живёт сейчас, но не зависел бы от двух индивидов с очевидной биполяркой. Плюсом ко всему имел бы хоть какой-нибудь запас жизненных сил. Хенджин вон в свое время тоже поступал, но быстро одумался, забрал документы и пошел работать в какой-то китайский ресторанчик. Теперь и танцует в свое удовольствие, и на халяву кушает на работе, и деньги домой приносит. А Минхо полтора года как филолог, президент студенческого совета, отличник-стипендиат, но все еще не гордость родителей. Такое же разочарование, как и Хенджин, только с кучей никому не нужных достижений за душой. Ещё секунд через тридцать абсолютно бессмысленного втыкания в экран ноутбука Минхо решил, что здоровый сон для него немного важнее зарубежной литературы, и снова отложил критику на «когда-нибудь точно дочитаю». Ближе к трем ночи, правда, здоровым сном даже отдаленно не пахнет, но парень предпочитает не обращать на это особого внимания. Куда больше его волновала предстоящая восьмичасовая тренировка в субботу и ебись он конем чемпионат в воскресенье. А еще хотелось бы знать, не утопился ли там случаем Хенджин, ибо из ванной комнаты он так и не вышел. Хенджину, наверное, хотелось бы, но увы и ах. Из ванной он выходит живым, невредимым и посвежевшим. С мокрыми волосами и блестящим от влаги лицом. В милой пижаме и с кучей одежды в руках, которую он наверняка сначала закинет куда-нибудь, а уже завтра соизволит аккуратно повесить в шкаф. — Ты завтра поздно? — внезапно спрашивает Минхо, стараясь в этот самый момент не пересекаться с другом взглядами, потому что точно знает, что чужие глаза тут же озарятся тысячей ярких огоньков не в его честь. Хенджин лишь кивает, а Минхо еле заметно поджимает губы. Конечно поздно, как же иначе? К сожалению, Минхо замечательно знает, что заявка снимается примерно часа за два, хоть и является вещью важной и незаменимой. Хенджин мог бы прийти домой к одиннадцати, поужинать вместе с Минхо, обсудить последние новости или продолжить смотреть то же аниме. Но после заявки Хенджин будет с Феликсом. Их вечер будет полон нежных взглядов, якобы случайных касаний, возможно даже поцелуев. Их ночь будет искриться любовью, а ночь Минхо пройдёт за экраном ноутбука и в мыслях о настолько сладком и несбыточном, что дух спирает. Минхо, к счастью, страдает не сильно. Хенджин — это тот несвойственный для Минхо случай, когда не хочется сиюсекундно присвоить человека себе, посадить на цепь и касаться-касаться-касаться. На Хенджина хочется смотреть издалека, разговаривать с ним обо всем на свете и просто знать, что где-то там, в своей реальности, он счастлив. С Хенджином не хотелось переспать на одной из первых же встреч. С Хенджином хотелось долгими ночами зачитываться Жюль Верном, сбегая от реальности в его красочные книжные миры. Погружаться и в сюжет, и друг в друга все глубже и глубже. Почти на двадцать тысяч лье. Но тонул Минхо не в Хенджине, а в тонне домашки, бесполезных конспектов и ощущении собственной ненужности. Иногда ему казалось, что квартиру он делит не с другом, а со своими абстрактными комплексами, страхами, нескончаемыми размышлениями и прочим барахлом, которое до добра точно не доведет. Только вот все эти комплексы и страхи растворяются и канут в небытие, когда Хенджин очень по-дружески треплет его по волосам и улыбается этой своей дурацкой улыбкой, видя которую улыбаться хочется тоже. И Минхо улыбается. Искренне и почти не печально. Так, как может. И будет улыбаться впредь. Только когда Хенджин наконец соизволил улечься, Минхо позволил себе отпустить все ранящие до глубины души мысли и тоже прилечь отдохнуть. Спать осталось не то чтобы очень уж долго, но все лучше, чем ничего, в конце-то концов. Минхо любил засыпать под мерное сопение Хенджина. Это даровало какое-то ему самому не понятное душевное спокойствие и самые мягкие сны, пробуждаться от которых абсолютно не хотелось. Однако ночь штука такая жестокая и непростительно немилосердная. Вроде и хочется, чтобы длилась подольше, скрывая под своим мраком самые откровенные мысли, а по итогу не замечаешь даже, как на горизонте появляются первые лучи рассветного солнца. А каждый день в точности похож на предыдущий: та же муторная дорога до университета, то же серое здание, которое по слухам и подтвержденным документам готовятся сносить, те же лица, видеть которые уже как наказание. Но Хенджин не соврал: действительно заехал за ним на такси (откуда только деньги взял?) и забрал из этого ада. На пару раньше, конечно, но ради нескольких лишних часов, проведенных с ним, Минхо готов потом хоть всю вечность отрабатывать пропуски. Потому что отучиться он сможет когда угодно, а посмотреть с Хенджином аниме — нет. Поэтому и приходится наименее ценное выбрасывать за борт. Иронично, конечно, что наименее ценным оказывается образование, но иного не дано. — Хочешь чего-нибудь покушать? — заботливо спрашивает Хенджин, поворачиваясь к нему и глядя с переднего сидения машины. Минхо отрицательно качает головой, на что Хенджин только недовольно цыкает и, отворачиваясь, бросает: — Значит суши закажем. Минхо недовольно цыкает тоже, чтобы не отставать от друга. На том и порешили. Лежать в обнимку с Хенджином было приятно и по-особенному близко. За такие моменты в своей жизни Минхо отдал бы многое, если не вообще все. Хенджин головой умостился на его плече, а рукой приобнимал за талию, в добавок ко всему еще и ногу на друга закинув. Наглость, как говорится, второе счастье. Только вот в данном случае наглость Хенджина счастьем обернулась для Минхо, которому только бы тепла побольше, да переживаний поменьше. Молча что-то смотреть эти двое не умели совершенно. Каждая последующая сцена — новый не самый умный, но смешной комментарий. Так и смотрели, обсуждая абсолютно все происходящее, от чего суть повествования по чуть-чуть размывалась, становилась нечеткой и едва уловимой. Но такая неясность не казалось чем-то неправильным или неинтересным. Напротив, такая же царила в их странных и непонятных отношениях, когда вроде и живут вместе уже не недавно, и держаться за руки — норма, и как-то целовались в клубе в состоянии крайнего алкогольного опьянения (Хенджин тогда был трезв как стеклышко, а вот Минхо…), но все портит существование только одного конкретного человека. Ли Феликса. И не сказать даже, что Феликс этот такой уж плохой. Нет, совсем нет. Он симпатичный, порою милый, хорошо танцует и вроде как начитанный. «Вроде как» — потому что Минхо лично с ним старался не контактировать, чтобы ревность не сожрала живьём, но от Хенджина слышал многое. Минхо вообще по личным ощущениям ходил на все их свидания: так много знал о каждом. Хотя, честно говоря, предпочёл бы не знать вообще ничего. Тяжёлый вздох вырвался как-то сам собой. Благо, Хенджин не замечает этого, целиком и полностью поглощенный творящимся на экране безобразием. Лишний раз заставлять его думать, что что-то не так, не хотелось. Снова и снова придумывать откровенно нелепую причину своего плохого настроения — тоже. Поэтому Минхо засунул все свои вздохи куда подальше и лишь отчаяннее прижался к другу, напоминая себе о том, что ему по жизни уготовано довольствоваться тем, что есть. Исполнение желаний — слишком большая роскошь, познать которую ему вряд-ли представится возможным. Минхо так-то ни капли не фаталист, но в такие моменты куда удобнее спихнуть все свои проблемы на немилосердное «судьба» или всемогущее «оно само», чем признать собственное нежелание что-либо делать. Так ни вины, ни ответственности. Только принятие неизбежного.