Открытый мир DayZ vs Закрытый мир K-pop

Ночью, когда магазин давно погасил вывеску, а Кью на смене, Ки в Электрозаводске и даже Сюмин не звонит по расписанию, Нюша лежит в темноте гроба и, наконец, позволяет себе думать вслух — хотя бы в собственной голове. Он для Саньёна — та самая «жена Дракулы даже через пятьсот лет». Не просто первый влюблённый взгляд и первый поцелуй, а что‑то глубже: человек, с которым он уже прожил несколько жизней, в сегодняшней реальности — только одну. Первая любовь, первый укус, первый, кто сказал: «Я за тебя отвечаю» — и реально ответил. Даже его идиотское «я позволяю тебе встречаться с кем хочешь, пока я в армии» звучало не как холодный отпуск, а как ритуальный обет: «я вернусь, а ты всё равно будешь моим». Это печать, которая не стирается ни временем, ни расстоянием. Сюмин совсем другой. Он не «муж», но маг‑аристократ, который внезапно влюбился до одури и решил, что его миссия — спасти Дороти‑Нюшу от одиночества, пока истинный патрон заперт в казармах. Он мягко подсовывает комфорт, шутки, звонки «перед сном», любые шалости, любые капризы, предлагает свою кровь как путь к новой связи, как способ перекрыть старую печать, оставить на Нюше свой знак. Он честно пытается стать истинным: напоить его собой настолько, чтобы однажды проснувшийся Саньён понял — поздно, место занято. Но сколько бы раз Нюша ни прислушивался к голосу Минсока в трубке, сколько бы ни привыкал к его заботе, внутри он всё равно знает: Саньён сильнее. Не статусом — он вообще не аристократ. Сильнее благородством, тем, как не отказывается от ответственности, и той самой искренностью, от которой иногда хочется выть, потому что она не даёт сыграть в удобную ложь. Его влияние на Нюшу глубже, как корни, которые проросли первыми. И всё же Нюше не даёт покоя Сюмин. Не как запасной вариант, а как человек, которого он по‑своему любит и жалеет. Привык к нему. К тому, что там, в замке, кто‑то ждёт его голоса каждую ночь. К тому, как тот сдерживает свои безумные инстинкты ради него. К тому, что, если он скажет «останься», Сюмин останется — и сожжёт половину карты мира, если придётся. Иногда, глядя в потолок, Нюша честно спрашивает себя: «А с кем я вообще хочу остаться в итоге?» Остаться не просто «до дембеля» или «до следующего концерта», а так, по‑настоящему. Мысль болтается, как лампочка на проводе. Обсудить это было бы логично с тем, кто в его жизни главный авторитет — с Джуёном. Брат всегда умел разложить хаос по полочкам, назвать вещи своими именами и задать один убойный вопрос, после которого всё становилось ясно. Но Джуён вечно на заданиях, в патрулях, в чужих драмах. Поймать его трезвым, выспавшимся и не в бегу почти так же сложно, как признаться ему: «Я не знаю, кого люблю больше». Можно было бы поплакать с Ки: опытный, умный, прожжённый Ки, который видел столько чужих романов, сколько товаров перепродал через свой магазинчик. Но Ки сейчас далеко, и такие разговоры по телефону не ведут. Не потому, что нельзя, а потому, что невыносимо — он должен быть рядом, с чашкой чая и кривой улыбкой, а не через хрипящий динамик. Остаются старшие из своих. Ёнхун, который странно много понимает про чужие сердца, и Хёнджэ, который умеет честно признать, что сам не умеет жить нормально и рвётся на части между людьми. С ними можно было бы сесть где‑нибудь на заднем крыльце, закурить одну сигарету на двоих и сказать: «У меня два патрона, оба горят, я тоже. Что делать?» Они бы не осудили. Максимум — поржали, потом сказали бы что‑то простое и меткое. А, может быть, правильнее всего обсудить это все только с одним человеком? С самим Санлё? Завтра Саньён берет увольнительную и проведет с ним весь день и всю ночь с субботы на воскресенье… Но Нюша всё это пока только прокручивает в голове. Лежит ночью в чужом магазине в Новодмитровске в дальней комнате, в приоткрытом гробу, слушает, как гудит ночная столица, и чувствует на себе две невидимые руки. И вместо того чтобы тянуться к одной, он пока позволяет обоим держать себя на расстоянии, играя на грани. Он понимает, что вечно так не будет. Что в какой‑то момент вопрос «с кем остаться» перестанет быть теорией. Но сегодня ночью он просто переворачивается на другой бок, усмехается в темноту и думает: Ладно. Ещё одну ночь я могу позволить себе роскошь не выбирать… *** Замок Зуб к ночи выдыхался: дети Чена наконец засыпали после очередной партии в прятки по коридорам, Бэкхён уносил последнюю кружку какао и что‑то напевал себе под нос. Внешне всё было спокойно, как в приличной вампирской аристократии. Только не у Сюмина. Он сидел у окна, даже не притрагиваясь к кружке. Коммуникатор лежал экраном вниз, но он всё равно «слышал» его — как тиканье бомбы. Нюша сегодня не позвонил в обычное время. Не написал свою привычную «я закрыл магазин» или фото витрины с какой‑нибудь дурацкой подписью. Чондэ, проходя мимо, на секунду положил руку ему на плечо: Он просто занят, Минсок‑а. — Я знаю, — слишком быстро ответил Сюмин. Он лгал. Он чувствовал, что Нюша никогда не один. Тяжёлая, знакомая аура патрона из армии — этот идиот лидер, который когда‑то вслух разрешил Нюше «развлекаться до возвращения» и теперь сам тонет в своём благородстве. Каждая мысль о Саньёне поджигала внутри сухой спирт. Сюмин перебирал в голове сценарии: как можно было бы убрать конкурента, не испортив Нюше жизнь. Несчастный случай на учениях. Задание, с которого тот не вернётся. Вампирская охота, куда кто‑то «случайно» не успел прийти на подмогу. И каждый раз об стену: Нюша узнает. Нюша возненавидит. Без него всё теряет смысл. — Ты опять в своей голове убиваешь людей? — у дверей мелькнул силуэт Бэкки, усталый, но внимательный.​ — Одного, — отрезал Сюмин. — Оставь его в покое. — Он в одной постели с моим человеком. Ты бы оставил? Бэкхён вздохнул, но не отступил: Мой человек — в постели охотника сейчас. А, я ничего, жду… Они всегда возвращаются. «Мой», — внутри что‑то болезненно дёрнулось. Сюмин поднял коммуникатор, снова открыл их последний чат. Последнее сообщение от Нюши было коротким, усталым, но тёплым. Он перечитал его пятый раз и так и не решился написать: «Ты с ним?» Он и так знал, что да. Чувствовал это, как чувствуют перемену погоды: давящая тяжесть в груди, металлический привкус злости под языком. Где‑то там, в Новодмитровске, Нюша дышит другим воздухом, вдыхает чей‑то чужой запах, засыпает не под его голос. Бэкхён и Чен удерживали его здесь — не силой, а словами и бытом. Детские голоса, совместные ужины, просьбы не выходить в город в таком состоянии. Но от этого было ещё хуже: тушка сидит в замке, а головой и всем, что болит, он застрял в каком-то малознаком парнишке, проник в каждый его сосуд и растекся по всему его субтильному белому телу. — Пусть только вернётся один, — подумал он, стиснув коммуникатор так, что побелели костяшки. — Просто один. Остальное я выдержу. Или нет?