Помада.

Я ждал ее у церкви, на нашей лавочке. Как обычно. Она вновь опаздывала, но я вовсе не ругал её — сами попробуйте дойти из точки А в точку Б не видя совсем ничего, отсчитывая каждый свой шаг. Я сидел, крутил в руках какую-то травинку, и услышал среди тишины монотонный стук, будто маршировал отряд солдат... Раз, два, раз, два, левой, правой, левой, правой... Мари. Я вскочил с лавочки и она остановилась, понимая, что это я, но все равно спрашивая: — Это ты, Виктор? А я отвечал: — Да, это я. Нить Ариадны. Я говорил это с улыбкой, потому что мне сказали, что даже по речи можно понять, улыбается человек или нет, и, судя по тому, что Мари-Жозе улыбнулась мне в ответ, это было правдой. Мы уселись на лавочку и принялись к рутине — она протянула мне помаду и выставила лицо вперёд, а я осмотрел её на предмет ошибок в одежде, которые начали всплывать, и заметил, что рубашку Мари-Жозе застегнула через одну пуговицу, и я увидел кусочек ее белоснежного живота, от чего покраснел. — У тебя пуговица не застегнула, — сказал я, отворачиваясь, и Мари-Жозе, вскинув брови, ощупала свою рубашку. — Ну те на те, — промямлила она, пытаясь разобраться с этой задачей. Я сглотнул. — Тебе помочь? — Не стоит, Виктор... Это заняло у нас достаточно времени, но, в конце концов, рубашка была застегнута как надо. Я улыбнулся от гордости за свою Мари. Тогда она вновь выставила лицо вперёд, чтобы я помог ей с помадой, и я безмолвно приступил к работе. По правде говоря, я не считал, что Мари-Жозе так нужен был макияж... Красивые девчонки красивы и без него, вот что я скажу, но она все равно настаивала, дабы не привлекать лишнего внимания, ибо это вполне себе аргумент — как может слепой сделать себе макияж? Я осторожно вел помадой по её губам, всякий раз покрываясь испариной, ибо хотел, чтобы она сияла ярче всех, даже если сама того не видит. — Знаешь... — пробормотал я, сосредоточенный на работе. Она лишь вопросительно хмыкнула. — Мы недавно болтали с Хайсамом.. и он мне сказал, что был философ по фамилии Сковорода. Это правда? Я закончил и Мари-Жозе кивнула. — Григорий Саввич Сковорода. Украинский странствующий философ, баснописец и поэт, живший с 1722 по 1794 год... — Я с тебя фигею, — вздохнул я или опечалено, или влюбленно, — Ты правда знаешь все на свете. Мари-Жозе ответила мне кривой улыбкой, которую я просто обожал до смерти. — Не все. Про "панары" ты местами знаешь больше меня. Раньше я бы махнул рукой и мы пошли в колледж, но сейчас я лишь молчаливо наблюдал за ней. Она, почувствовав это, смутилась. — Ты очень красивая, — сказал я, вздохнул. Она вновь улыбнулась. — Твоя заслуга. Ещё раз спасибо, что делаешь мне этот макияж... — Да не в нем дело. Ты и без него бесподобна. Одновременно я был и рад, что так назвал Мари, ибо это именно то, какой она и была, но мне было и до смерти стыдно, ибо даже не мог сказать, что хочу сделать, а делать что-то без оглашения — низко, ведь она и не увидит... — Можно я... Это все, что я смог промяукать (такое слово больше всего описывает мой глупый, испуганный голос). Я положил свою руку на руку Мари, и она сжала её в ответ. Она несколько покраснела, ибо, кажется, все понимала, но держала серьезное выражение лица, а если бы она увидела мою смущенную морду, то засмеялась бы. — Давай. — тихо, но твердо сказала она. Я кивнул и положил свою ладонь на её горячую щеку, а затем, немного потупив, коснулся своими губами её. Ветер ласково гладил зелёные кроны деревьев. Посреди и внутри нас всеми красками играла весна. Спустя время мы оторвались друг от друга и отвернулись. Сердце мое колотилось как какой-то барабан из джунглей... Вскоре, Мари-Жозе встала и оттряхнула юбку от пыли. — Нам пора, — сказала она. Я посмотрел на нее и соглашенно вздохнул. Затем, она лукаво мне улыбнулась. — Давай после колледжа ты мне почитаешь про Сковороду? — Конечно... Я встал и мы пошли на учебу. Тогда я коснулся своих губ и увидел, что на пальцах осталась помада. Смутившись, я стёр её, заливаясь краской.