«Сансара» или семнадцать таблеток метадона.

      Они называют это «Сансара». В попытках сбежать от реальности они вспоминали прошлое и загадывали будущее, пока косяк с сухой марихуаной медленно переходил из рук в руки. Комната, маленькая душная с обоями желтого, почти горчичного цвета, была наполнена серым дымом. Друг напротив друга сидели шестеро случайных незнакомцев. Их просто позвали на квартиру, а те просто согласились.  Абсолютно голые и незнакомые люди сидели и курили в старом доме с высокими потолками и огромными окнами.        Парень, назвавший себя Иоанном, сидел на красном ковре, упираясь спиной на шифонер. Он смотрел на красную стеклянную люстру. Ее блики отражались на краске, которая была на его лице и теле. Иоанн уже не помнит почему на его плечах нарисованы зеленые звезды. Все его воспоминания ушли, остался только как Елизавета лежала на диване и долго пристально смотрела на него. Из всех присутствовавших Лиза, вроде как, была самая младшая, по крайней мере внешне. Ей было не больше двадцати лет. Она была призрачно бледной и очень худой. Ее волосы аккуратно поблескивали в розовом свете квартиры.        Сейчас Иоанн ее не видит, но он чует что дальше этих тридцати квадратных метров она не ушла. И парень был прав. Девушка, практически в бессознательном состоянии, пребывала между жесткой стенкой дивана и книжным шкафом. Пальцы ее ног испуганно подворачивались под себя, чтобы никаким образом не дотронуться до книг сплошь покрытых пылью. Зрачки-точки одиноко лежали в ее серо-голубых глазах. Елизавета смотрела на свой крестик, лежащий у нее на ладони.        С детства она воспитывалась в самой консервативной семье, которую можно было придумать. Слово «грех» сопровождало девочку всю ее жизнь. За ее неполные двадцать лет она ровно семнадцать раз стояла коленями на горохе и шесть раз на гречке. Сегодня были поминки ее родителей. Она была не в себе. Лиза, как такового ничего к ним не чувствовала. Ее воспитывали как собаку. Она любила по команде и ненавидела также по ней. Религия шла не так, как задумывалось в «Великом плане».        Лизонька постепенно возвращается в этот мир. Девушка вышла из-за дивана и посмотрела на Иоанна. В комнате все было также тихо. Все, если не считать их двоих, заснули. Они долго смотрели друг на друга. В какой-то момент парень осторожно подсел к ней. Он выглядел так, как будто бы теперь сидел рядом с каким-то диким животным. Лиза опустила свои трясущиеся руки на колени.        — Почему ты не спишь, как все остальные? –  в полголоса спросила девушка Иоанна и подняла на него красные, то ли от конопли, то ли от слез, глаза. Соленая вода текла по красным щекам и оставляла за собой горячий след.        — Мне не нужен их сон. –  посмеялся он. Девушка сидела в недоумении.        — Я не понимаю.       — Они все мертвы.        Схватив цепочку, она бегом выбежала прямиком из комнаты на кухню и захлопнула дверь. Снова свернувшись между холодильником и столом девушка основа принялась рассматривать свой крест. Распятие Иисуса Христа казалось ей всегда через чур угнетающей картиной, для того чтобы носить его на шее. Но никто не хотел ее спрашивать, что она хочет или нет. Честно говоря, до смерти родителей Елизавета боялась даже случайной мысли подобной этой. На крестике было сложно что-то разглядеть. Он был сильно дешевый и от того многие детали просто стерлись от времени, иные  отсутствовали сами по себе. Родители девушки не считали, что жизнь должна быть дорогой, ибо «там» праздную жизнь не любят. Она подняла полные слез глаза на лампу и заметила Иоанна, сидящего на табуретке. Парень был наполовину одет и еще принес какие-то женские вещи. Лиза взяла оттуда только белые колготки.        — Почему они мертвы, а мы нет? – успокаиваясь спросила девушка, в то время пока натягивала на себя колготки.        — Когда ты спала, мы разговаривали о сансаре. Сансара — своеобразный закон кармы, преподносящий человеку в следующей жизни последствия за все сотворенное в этой жизни. – парень достал из кармана джинс сигарету и поджег ее от комфорки. Очередную комнату стал заполнять белый дым. – Еще по другому мы можем сказать, что «Сансара» говорит нам о том, что душа она бессмертна. То есть совсем. Я, например, считаю, что “рай” это полная чушь. На земле жили миллиарды людей и где сейчас их души? В неведом ни одной живой душе «раю»?        — Не гневи Бога. – надевая крест обратно на шею девушка встала. Сквозь тонкие светлые колготки просвечивало черное нижнее белье и синяки под коленями. Ее руки были скрещены. На них, на уровне чуть выше локтевого сгиба  можно было рассмотреть какие-то царапины.        — В этом ваша проблема. – Иоанн пересел с табуретки на край деревянного стола, стал тихо махать ногами, словно ребенок и с улыбкой посмотрел в окно. – Вы не выходите дальше рамок, поставленных вам больше, чем полторы тысячи лет назад.        — Зачем нарушать то, что работало веками?       — Да когда оно работало? Когда?! – пепел сигареты тихо падал на пол большими кусками. Они напоминали Лизе перья летящие с неба за сорвавшимися падшими ангелами. – Люди всегда убивали, вредили близким, совершали прочие грехи и, сюрприз, будет продолжать это       делать до тех пор пока солнце не взорвется или в Землю не врежется метеор.        Девушке было нечего ответить. Она никогда не задумывалась о том, что ее невидимый «купол» лишь блажь, который ни разу не защищает ее от этого мира. На все вопросы о каких либо бедах человечества, отец с матерью всегда отвечали маленькой Лизаветке, что всё горе в мире идет от атеистов. Девочка росла и жила с этой фразой в голове. Конечно, взрослея, она пыталась разобраться в этом, ведь голове подростка, воспитывающегося в религиозной семье, было очень сложно представить то, что всегда говорили родители. Когда ты живешь, никого не трогаешь и по новостям показывают: эпидемии, войны, убийства, физическое и моральное насилие, — ты винишь этих всех атеистов и задумываешься «А сколько их?» Ты не веришь в то, что люди ходят по земле ногами, не целуя кресты и не зная псалтырь наизусть. В это просто невозможно.        Они не верят в «Бога», но существуют. Их не пронзают каждую секунду молнии.  Ты чувствуешь себя жалким. Допустим, вдруг «атеисты» все таки правы, и нет никакого Всевышнего. Что остается религиозным людям? Осознание того, что всю жизнь они целовали чей-то толстый кошелек? Да. Если «Бог» есть, то «атеисты» ничего не теряют. Это одно и тоже, что не верить. Это дело, совершенно не касающееся тебя. И если ты в них не веришь, они не перестают существовать или наоборот.          Иоанн все еще сидел напротив девушки. Внешне ему было около двадцати семи лет. Его нельзя было назвать красивым. У него были каштановые вьющиеся волосы, доходящие до линии подбородка и щетина. Несмотря на его улыбку, Елизавета сочла его лицо достаточно печальным. Большие карие глаза грустно молчали.              — Ты уверен, что все там мертвы? – тревожно спросила она, поправляя волосы.        — Совершенно.        — Мне их так жаль.           — Почему тебе их жаль? – Иоанн прошелся рукой по странному шраму поперек своей шеи.         — Они ведь больше никогда не увидят как птицы возвращаются с долгой зимовки домой. Да и вообще, – она вздохнула и развела руками, – мертвые не могут быть счастливы.        — Почему ты в этом так уверена? – девушка только хотела открыть рот, но ее перебили. - Знаешь, перед тем, как принять смертельную дозу метадона, повторюсь, они долго разговаривали о таком явлении, как «Сансара». Они были уверены в себе, в своих словах и захотели проверить это. – Лиза брала бледными пальцами сахар-рафинад из стеклянной вазочки и клала его между пухлыми губами, несильно отличавшимися цветом от ее кожи. Пока она скептично слушала мужчину, который по своему поведению больше походил на подростка, сахар таял на ее губах и оставлял липкие следы. – Их ведь никто не заставлял закидываться колесами. Они все — взрослые самостоятельные люди. Когда ты плакала за диваном, они умирали. Приняв просто лошадиную дозу метадона люди мирно лежали на диване, улыбались. Им было плохо, может быть больно, но они улыбались. Они тогда чувствовали себя космонавтами. И их риск, я считаю, был оправдан.          Лиза считала все, что говорит Иоанн – наркоманский бред. Она не понимала, как выход в космос связан с религией. Это ведь совершенно разные вещи. Наука и Религия…. Девушка смотрела на воронье гнездо, лежащее на ветках дерева, что напротив окна кухни. «Наверняка, там есть птенцы». – говорила она про себя. – «Интересно, есть ли там кто-то из тех, кто лежит в соседней комнате?» Парень продолжал говорить, но Елизавета совсем перестала его слушать. Она смотрела на птиц за окном. Иоанн замолчал, но его оппонентка не заметила этого. Вместо этого она стремительным шагов, захватив с собой упаковку крупы, зашла в спальню, оделась и спустилась бегом по лестнице во двор. Он был небольшой и со всех сторон был окружен тускло-оранжевыми панельными домами. Внутри двора стояла ржавая детская площадка и три лавки.        Несмотря на холод на улице Лиза вышла без пальто. На ней была одета только длинная синяя юбка и рубашка. Она села на скамейку и стала раскидывать вокруг себя пшено. Желтые маленькие ярдрышки звонко бились о старый потрескавшийся асфальт. К девушке стали слетаться птицы. Из ее по-детски голубых глаз опять лились слезы. Причины не было. А может и была, но такая огромная, что она обхватывает всю тебя со всех сторон и медленно душит. Ты привыкаешь к ней, не замечаешь ее. Девушка кинула остаток пшена птицам и согнула голову.        Она плачет и хочет, чтобы все то, что она сейчас почувствовала оказалось фальшью, иллюзией, ошибкой; что завтра она снова проснется, как ни в чем не бывало.        Иоанн смотрит на нее из дома. Он не знал, о чем Лиза там думает, но знал, что именно она чувствует. Ему было обидно, что она так и не признала сансары, хотя была ее жертвой. Она не помнит о «Праведной» и «Федоровне». Теперь она просто Елизавета. Испуганная и запутавшаяся Елизавета.