the dead don't die.

Джисон ненавидел пресный рис всей своей разваливающейся на части душой. Ему всё ещё хватало сил на то, чтобы просыпаться по утрам, на то, чтобы не биться головой о стену после очередного вычета из зарплаты, но у него совершенно не было повода не избивать кастрюлю крышкой, когда выяснилось, что соль закончилась ещё на прошлой неделе, и он всё это время питался сплошными бутербродами и лапшой из пакета, так что напрочь забыл зайти в магазин. Поэтому сегодня у него дома не было ничего: хлеб, колбаса, лапша, яйца, даже вода - исчезло абсолютно всё, но главное - соль. Ебаная соль. И когда он выгреб с полки остатки крупы и сварил из этого некое подобие каши, он никак не ожидал от неё такого. И самое паршивое во всей этой ситуации то, что именно из-за жизни на отшибе, рядом с кладбищем, никакая доставка бы к нему не приехала, по крайней мере - так поздно, но он уже упустил момент, когда мог заказать хоть что-то съедобное из супермаркета или ресторана, решив сэкономить копейку за два дня до аванса, поэтому теперь он просто нависает над плитой, сдерживая слёзы, и на секунду задумывается о том, что разрыдаться, как бы странно это не звучало, - его единственный выход, но сможет ли он выплакать так много, чтобы хлорида натрия в его организме хватило хотя бы на чашку риса? В его холодильнике не было ничего: соусы, гарниры, консервы - кончились. Даже контейнер с кимчи и ящик с приправами - всё опустело. Когда он доел последнюю пачку лапши? И ел ли он вообще вчера вечером? А что он брал с собой на работу? Или он как обычно питался бесплатным офисным чаем на обед? Может, умял пару крекеров со стола своего соседа, пока тот пропадал в уборной? Он не знает. Он не знает, что делать, не знает, как дальше жить, да и стоит ли вообще его жизнь всех этих усилий? Он хочет есть - еда заканчивается. Он хочет спать - звонит будильник. Он отвечает на тысячу звонков в день - его отчитывают за один конкретный, когда он ничем не смог помочь вспыльчивому клиенту, залившему клавиатуру соком, соплями или ещё каким дерьмом, до которого никому нет дела, если это дело пахнет не сервисным центром, а покупкой нового ноутбука. В общем, теперь Джисон правда плачет, но его слёзы капают не в кастрюлю, из которой уже пахнет гарью, а прямо в огонь, жалобно шипя, так что он отставляет рис в сторону и выключает конфорку. И он думает: ладно, раз хуже быть уже не может, у него ещё есть шанс. Конечно, этот шанс нельзя назвать выходом, потому что любая, даже самая незначительная мысль в его голове, допускающая такой исход, заставляет его давиться паникой и злобой, но если он не хочет мрачно жевать пресный рис, придётся вертеться. Поэтому, отыскав где-то в закромах старую сахарницу, - глубокую, прозрачную, с крышкой на защёлке, - он глотает таблетку успокоительного, запивая её водой из-под крана, по вкусу напоминающей сырой песок и плесень, запрыгивает в кроссовки и выходит в подъезд, чтобы встать столбом напротив соседской двери и робко постучать по тёмному дереву костяшками пальцев. Дверь открывается практически сразу, без промедлений, словно сосед ждал его всё это время или ждал чего-то, но не его, но всё же был где-то там, у себя в коридоре. Джисон делает шаг назад, вовремя вспоминая про засохшие под глазами слёзы и растирая их наспех. — Привет, — говорит он быстро, пытаясь казаться дружелюбным. Всё-таки его сосед был «страшным парнем», и, возможно, мог без зазрения совести прибить его за неожиданный визит посреди ночи, потому что вставал он ровно в ту же рань, что и Джисон, но Джисон больше терпеть его не мог, чем боялся, тем более «думать о тумаках» не стоит вровень с просьбой, с которой он явился, и которая напрямую касается жизни и смерти, ведь он совершенно точно бы задушил себя проводом от фена для волос без чужой помощи, если бы решил есть рис в таком виде, в каком его приготовил. Боже, даже без салата или граммового кусочка жареной свинины. Из просвета между косяком и дверью показывается густая копна чёрных, как смоль, волос Ли Минхо. И Минхо не дурак, чтобы открывать перед ним дверь слишком широко, поэтому высовывает нос и сверкает тёмными глазами, презрительно щурясь и удерживая ногой морду одной из своих любопытных кошек, что уже стремилась на волю - изучать подъезд. — Ну? — вздыхает Минхо, выглядывая чуть дальше, чтобы рассмотреть, что за штуку держит Джисон в своих маленьких беспокойных руках, и Джисону отчего-то становится жутко неловко и жалко самого себя, поэтому сахарница почти выскальзывает из его пальцев, когда он опускает её ниже, чтобы спрятать её и свою ничтожность от снисходительного взгляда соседа. — У тебя, — икает Хан, сражаясь с кипятком под кожей, — у тебя есть соль? — Соль? — переспрашивает Минхо, морщась, словно от Джисона дурно пахнет или он пришёл не по нужде, а чтобы поговорить о Боге. — Да, соль, чувак, — хмурится Хан, ни на мгновение не забывая, как сильно он не любит этого парня. Но ему приходится жертвовать гордостью ради того, чтобы не потерять сознание от голода завтра в метро или сегодня в ванной. — Нет, чувак, — передразнивает Ли и снова морщится, принюхиваясь и вытягивая голову в сторону лестничной площадки. Джисон думает, что не так уж всё и плохо, если говорить о местных запахах, но не мог же он принести этот запах с собой, если только из его квартиры не тянет гарью или бедностью. Странно было то, что Минхо по собственной воле решил жить в этом гадюшнике, так что Хану плевать, с чего вдруг этот чистюля кривит лицо, если зарабатывает минимум в два или три раза больше, чем он. — Соли у меня нет, прости. Снизу раздаётся протяжное «мяу», и Минхо ещё раз извиняется перед тем, как скрыться в квартире и захлопнуть дверь. И всё, на что у Джисона хватает сил, выливается в хруст костяшек пальцев и тихое «мудак», брошенное в пустоту и отдающее эхом. Но боль и разочарование быстро уходят, когда он вспоминает о старушке, живущей слева от квартиры Минхо. Госпожа Хван живёт одна, не держит в квартире животных, - в отличие от ненормального Ли, - не слушает Роба Зомби по воскресеньям, - снова в отличие от ненормального Ли, - и здоровается с ним, когда они пересекаются в подъезде или у клумбы под домом. И только клумба - то, что она делит с их странным соседом, потому что по воскресеньям, когда он заканчивает слушать Роба Зомби, он обязательно спускается к этой самой клумбе, закатывает рукава рубашки, натягивает тканевые перчатки и свои любимые накладные блютуз-наушники, - наверное, чтобы продолжить слушать что-то вроде «living dead girl», - и начинает копаться в грязи, чтобы разрыхлить землю или подвязать стебли цветов, пока госпожа Хван, прихрамывая, поливает набухшие побеги из крохотной синей лейки и приветливо машет Джисону, наблюдающему за процессом из своего окна. А ещё, хоть Джисон и не заглядывал в квартиру Ли специально, так как они всегда возвращались домой вместе, он видел, что его подоконник в большой комнате, как и пара полок по обе стороны от него, так же были заставлены горшками со всевозможными пушистыми пёстрыми цветами и рассадой. Наверное, он мог бы быть хорошим парнем и мог бы даже нравиться Джисону, если бы не был таким козлом. — Аджумма, — зовёт Хан, настойчиво вдавливая звонок, когда никто не отзывается на стук. Возможно, она уже спит, но он так не думает, потому что старушки, насколько он знает, ложатся поздно и встают рано, потому что не могут иначе, да и как бы стыдно ему сейчас не было, он должен добыть эту проклятую соль, пока время не перевалило за полночь. А госпожа Хван бы никогда ему не отказала, хоть и была слегка глуховата, поэтому телевизор в её квартире всегда горланил на полную, но и это не шло ни в какое сравнение с загробной музыкой из квартиры Ли по воскресеньям. Ладно, думает он, когда его попытки дозвониться не венчаются успехом, нет ведь ничего страшного в том, что он зайдёт, если дверь будет открыта? Так и происходит. Он осторожно давит на ручку, и пружина на двери щёлкает, приглашая его внутрь. Синий свет от древнего пузатого телевизора прокладывает неосязаемую дорожку, на которую он бесшумно ступает, когда проходит в коридор. — Аджумма, — повторяет он, но не особо громко, чтобы не разбудить госпожу, если она уснула, но чтобы она услышала, если не спит. Запах в квартире щекочет нос своей едкой сладостью. Он уверен, что никогда раньше его не слышал, потому что, кроме типичного запаха «старости» и цветочных духов, в запревшем воздухе квартиры витает что-то ещё. — Аджумма, я только возьму соль, — тянет Джисон, мягко ступая по пыльному полу к креслу около телевизора, с которого расслабленно свисает рука женщины. Запах становится ярче. Он решает, замедляя шаг, может ли он позволить себе сразу проскользнуть на кухню, не тревожа, очевидно, уснувшую мёртвым сном женщину, или стоит всё-таки подойти и разбудить, чтобы предупредить её. И наконец, ему кажется, что он не сможет сдержаться при встрече с ней на следующий день и расскажет, что нагло ворвался к ней в дом и, по сути, украл её вещь, поэтому он не хочет оправдываться перед ней завтра и чувствовать вину за то, что сделал, и это говорит лишь о том, что ему нужно подойти ближе. — Аджумма, — снова зовёт он, подкрадываясь почти вплотную к креслу, так, чтобы видеть седую макушку. Он не хочет её напугать. Но госпожа Хван не отзывается. И, кажется, даже не дышит. И этот запах… И что-то падает в груди Джисона. «Аджума?» — проносится в его голове, но он больше не в силах выдавить из себя ни слова. Его челюсть немеет. Он обходит кресло, впиваясь взглядом в побледневшее лицо и морщинистую кожу с синими отблесками от экрана на ней, и какой-то актёр в телевизоре заливается смехом. И его нога вступает во что-то липкое на полу. И он не хочет знать, что это, когда выбегает из квартиры. И когда он звонит в полицию, набирая номер дрожащими руками, он уже не думает о еде. И соль ему уже не нужна, когда приезжают офицеры, а он сидит у своей двери, сжимая в руках пустую сахарницу и замечая Ли Минхо, выглядывающего из квартиры и как обычно придерживающего ногой морду любопытного рыжего кота. Госпожа Хван мертва. Он не сразу осознаёт это. Ночью он долго ворочается в кровати, прокручивая в голове воспоминания о бледной коже госпожи и запахе, который теперь пугает его до дрожи. Его желудок болит и пульсирует, когда он прижимает ноги к груди, силясь уснуть. Но на утро всё это будто бы стирается в его памяти и остаётся на смятой простыни, которую он покидает, чтобы умыться ледяной водой и натянуть жёлтое форменное поло своего колл-центра. Его жизнь лишена смысла. И смерть ждала его за той дверью вчера. Но сегодня он должен ответить на очередную тысячу звонков, перерыть тонну отчётов и не сойти с ума под конец рабочего дня. И купить, конечно же, продукты. Так что он запирает входную дверь и попадает туда, где оказывается всегда, - в реальность. Ли Минхо, как обычно, выходит на пару секунд раньше него. Джисон обречённо вздыхает, следуя за его широкой спиной, когда они огибают пару женщин из похоронного бюро у квартиры усопшей. Но это не важно. Важно лишь то, что Ли Минхо носит приталенный костюм тройку и разноцветные галстуки. И сегодня его галстук красный. Хоть на их этаже и скончалась старушка, это ничего не меняет. Ли Минхо всё так же сбегает по лестнице, придерживая для Джисона подъездную дверь, и они вместе идут до станции. Ли Минхо никогда не расстаётся с наушниками. Когда они едут в поезде, ухватившись за соседние ремни поручня, Джисон слушает, что играет в этих наушниках. И каждый раз это Фаррелл Уильямс. Ли Минхо никогда на него не смотрит. Он покачивается вместе с остальными пассажирами, когда поезд заносит на поворотах. Он смотрит в окно, улыбаясь уголками губ городу, который они проезжают, своим мыслям и песне «happy». Когда они идут до здания компании, в которой работают, он держит одну руку в кармане брюк, а второй раскачивает деловую кожаную сумку. Когда они показывают пропуски на входе, Ли по привычке поправляет галстук и кивает охраннику, а когда вместе поднимаются на этаж в переполненном лифте, в его наушниках всё ещё играет эта дурацкая позитивная песня, и он постукивает пальцем в такт по своему чемодану. А потом они выходят. Минхо поворачивает налево, Джисон - направо. И в следующий раз они пересекаются в кафетерии или в зоне отдыха, когда каждый общается со своей компанией коллег, ведь Минхо - менеджер, а Джисон - планктон из колл-центра. Но они почему-то живут на одном этаже, с дверьми напротив. В доме с красивой клумбой под окнами. В доме на окраине города. В доме у старого кладбища. Поэтому они видятся снова, когда едут домой с работы. И бесстрастно переглядываются, когда одновременно закрывают двери в свои квартиры и остаются наедине с собой до следующего утра. И Джисон каждый раз чувствует необъяснимую тоску, когда они расходятся. Он подолгу стоит у обувного шкафчика, не решаясь снять кроссовки. Сверлит взглядом круглое протёртое пятно в лаковом покрытии бревенчатого пола и кусает губу, теряя дыхание, глотая апатию. И сегодня всё так же. Не меняется совсем ничего. Дорога - офис - дорога - взгляд - одиночество. Он только забегает в магазин, и Минхо, по странному совпадению, к которым они вдвоём уже давно привыкли, заходит вместе с ним, но покупает только соль, что не удивительно, раз у него её тоже нет, и какие-то приправы. И Джисон засыпает с мыслью, что на следующий день всё так же пойдёт по сценарию, а смерть, заставшая его врасплох - ошибка, сбой системы. Однако с утра он понимает, что никакого «сценария» больше не существует, а предыдущий день - затишье перед бурей. И понимает он это на сто процентов, когда видит, как из квартиры госпожи Хван вывозят гроб. Затем, когда галстук Минхо не меняется, остаётся красным, и в его наушниках не играет «happy» Фаррелла Уильямса, - тут Джисон думает, что ему чудится, поэтому даже встаёт вплотную к Минхо, повисая на поручне. Но не слышит ничего. Будто тот действительно ничего не слушает сегодня. Но самое странное приключается с ним перед обеденным перерывом. — Что это? — на стол со шлепком опускается пластиковая папка с документами, и Джисон поднимает потерянный взгляд на старшего смены. Мужчина смотрит на него в ответ, копируя выражение его лица. — Отчёты? — предполагает Джисон, заглядывая в папку. — За прошлый месяц и квартальные, — подтверждает он, кивая самому себе, и снова поднимает взгляд на менеджера. Тот лишь улыбается ему во весь рот, но в этой улыбке нет ничего хорошего. — Попробуй ещё раз. — Что ж, — Джисон ненавидит, когда с ним разговаривают, как с идиотом, но пытается выровнять дыхание и снова разглядывает бумажки, — устаревшая форма? — Бинго, — радостно вопит старший, и парочка сотрудников оборачиваются на них, поэтому Хан замечает, что его уши пылают. — Переделывай, — заключает мужчина, собираясь уйти, но Джисон почти вскакивает со стула вслед за ним. — Погодите, — выпаливает он, — почему я? Здесь данные со всего отдела. Менеджер усмехается, поправляя блестящую запонку на рукаве пиджака. — Потому что клиент, которому ты нагрубил позавчера, составил на тебя и весь наш отдел сочную жалобу, и через неделю мы ждём проверку из «головного». «Клиент, которому он нагрубил позавчера». Джисон пытается расставить мысли по порядку. Когда он думает о том дне, он вспоминает рис. И сахарницу. И тело. И Ли Минхо. Мышцы в его горле непроизвольно сокращаются. Румянец сползает с лица. Возможно, до этого, в промежутке между пробуждением и смертью госпожи Хван, он действительно грубил кому-то, но из всех приставучих клиентов он помнит только того, который «приложил ноутбук о стену», - после того, как залил его чем-то, - хотя утверждал, что это случайность, и потерял все данные с диска, но он не грубил ему, так ведь? Он просто не смог помочь, а тот всё кричал и кричал на него, так что Джисон просто повесил трубку, перед этим успев посоветовать ему сходить в сервис или сдать ноутбук на запчасти. Что ж, ладно, возможно, это немного грубо. Но не до жалобы же. Джисон сдаётся, возвращаясь на место. — Хорошо, занесу их вам завтра, после обеда. — Завтра? — голос менеджера громкий и тонкий, как визг поросёнка. — Сегодня, — режет он, и руки Хана слабеют, плечи опускаются. Менеджер просовывает пальцы во внутренний карман пиджака, — чуть не забыл, — на стол поверх отчётов падают ключи от офиса, — закроешь, как закончишь, и отдашь охраннику. Как итог, Джисон пропускает обед, переписывая данные в обновлённые таблицы. Пару раз он поглядывает в сторону кафетерия и непременно замечает там Минхо в окружении коллег в дорогих костюмах. Хану даже кажется, что он смотрит в его сторону, когда старший смены, с которым они вроде как неплохо ладят, увлечённо рассказывает ему о чём-то. О чём именно - он никак не может услышать, но вряд ли это «что-то» о нём. Поэтому он просто отводит взгляд и утыкается носом в компьютер. Этим вечером, точнее, ночью, Джисон возвращается домой один. Он еле успевает на последний поезд и первый раз за день улыбается. Улыбается тому, что не придётся занимать у друзей деньги на такси или номер в отеле. И едет он даже не стоя, а сидя, и со спокойной душой. Он проводил старшего смены, - ещё он видел, как Минхо уходил одним из последних, - закончил с заданием, проверил помещение, выключил свет, закрыл этаж на ключ и отдал ключ охраннику. В общем, справился на «ура». Он выходит из поезда, набирая полную грудь прохладного пригородного воздуха, состоящего из смеси пыльцы, пыли и запаха тёплой смолы, и шагает к дому проторенной дорожкой. Он проходит сквозь несколько тёмных кварталов, огибает единственный районный «продуктовый», который откроется теперь только к шести утра, сбегает с сопки, путаясь в ногах и оказывается в трети мили от своего подъезда. Он любит дом, в котором живёт. Временами, не постоянно. Ему нравится пробирающая до костей свежесть улицы. Спускающийся на кладбище по утрам туман. Ему нравятся розовые листья гортензии на клумбе, которую раз в несколько дней поливала госпожа Хван. Но ему не нравится Минхо. Важный, загадочный. В этом своём костюме тройке, красном галстуке, со сдвигом на музыке и работе. Но его кошки - чудесные создания. Вот они ему нравятся. Он не понимает, как животные и растения могут уживаться с этим человеком. Однако, кажется, он просто обожает спокойность, размеренность, правильность своего существования, только живёт чёрт знает где и строит из себя чёрт знает что. Может, Хан и хотел бы переехать в месте получше. В идеале - в Каннам-гу, но это уже совсем влажные мечты. Или даже остаться здесь, но с нормальным ремонтом и соседом. Но его жизнь - дерьмо. Дерьмовая работа, дерьмовая зарплата, дерьмовые облезшие стены, дерьмовый рис без соли и лапша за тысячу вон. Дерьмовый сон, дерьмовая униформа, дерьмовое начальство, дерьмовое будущее. Он сгниёт, до старости лет корпя над отчётами, и уйдёт так же, как госпожа Хван. Вот только у госпожи Хван была её клумба. Был телевизор. Было удобное кресло. А у Джисона этого нет. И не будет, потому что он и сам этого не очень-то хочет. Он знает, что у него никогда не хватит сил на что-то большее, на карьеру, на себя. И он верил в себя раньше, но давно уже сдался. Точнее, он убеждает себя в этом, потому что так проще. Когда до знакомого крыльца с мигающей с прошлого лета лампой остаётся меньше пары десятков метров, Джисон замечает силуэт. Силуэт медленно выплывает из дома по направлению к кладбищу, вход в которое находится на другой стороне улицы, и Джисон замедляет шаг, чтобы приглядеться. И этот силуэт ему знаком. Ему знакомы широкие плечи в пиджаке с подкладками, знакома чёрная макушка, отливающая рыжим на свету, знакомы большие наушники без провода, знаком кожаный чемодан, знакомы виляющие из стороны в сторону бёдра, за которыми он следует каждое утро и каждый вечер, когда силуэт, - то есть, Ли Минхо, - пританцовывает под Фаррелла Уильямса. Не знакомо ему лишь одно - лопата. Лопата, подпрыгивающая и поблескивающая на его плече. Лопата, которую он несёт с собой на кладбище. На кладбище. Посреди ночи. Глаза Джисона начинает жечь, когда он не моргает слишком долго, с открытым ртом наблюдая за открывшейся картиной. Пазл в его голове никак не хочет складываться, и, кажется, ему не хватает кислорода. И страшно хочется пить. — Что за хуйня? — произносит он вслух и срывается с места. Этого просто не может быть. Джисон бежит за Минхо, стараясь держать дистанцию и не шуметь слишком сильно, чтобы тот его не заметил, если в его наушниках снова не играет музыка. Он нагоняет его у ржавого косого забора, сливающегося с высокой круглой аркой ворот, и всё это время он не думает ни о чём. Совершенно. Но когда Минхо толкает скрипучие ставни, чтобы пройти на территорию, и Хан рискует, чтобы успеть проскользнуть за ним, его мысли срываются с петель и обрушиваются на него оползнем. Слава Богу, Минхо всё-таки слушает музыку и не замечает его, намертво приклеившегося к стенду с картой кладбища и пытающегося отдышаться. Во-первых, зачем они здесь? Джисон ещё может понять себя. Он в шоке, по его венам разливается чистый адреналин. Возможно, он станет свидетелем чего-то незаконного и позвонит в полицию. Или, может, ненормальный сосед пришёл за каким-нибудь папоротником для своей садоводческой коллекции, и Хан просто выдохнет и оставит его в покое. Не важно - что бы там ни было, он должен знать. Теперь - да. Потому что он наткнулся на то, на что не должен был. И теперь его любопытство проглотит его целиком, если он ничего с этим не сделает. Но Минхо он понять не может. Зачем ходить сюда ночью? Почему он действует так, словно в этом нет ничего такого? Слушает музыку, отбивает пятками ритм. Это же ночь, это же кладбище. Это странно и жутко, это не весело. Во-вторых, имеет ли он право следить за ним? Да, он считает его ненормальным, недолюбливает и иногда даже мечтает съехать из-за Роба Зомби по воскресеньям. Но если это не папоротник, а какая-нибудь сатанинская херня? Может, Минхо психопат и забьёт его лопатой, когда поймает. Но если так, и сейчас Джисон знает на порядок больше, чем раньше, и узнает что-то ещё, что может ему не понравится, то позволит ли он этому маньяку разгуливать на воле после всего? Он уже решил, что позвонит в полицию, если Минхо даст ему повод. Но его ли это вообще дело? И Хан вздыхает опустошённо: да, его. Его пульс летит с катушек, поджилки дрожат. Он заливается потом, ему страшно до одури. Но он должен. Должен идти за Минхо. Поэтому он ныряет во мрак, не включая фонарик, пачкая кроссовки и брюки грязью, чтобы успеть, пока чёртов придурок Ли Минхо окончательно не скрылся из виду. Они идут долго. Достаточно для того, чтобы замёрзнуть и потеряться. Но Минхо явно знает, куда идти, и даже не догадывается, что ведёт за собой Хана. И Хан движется следом, как тень, скрываясь за каменными надгробиями и широкими стволами деревьев. Где-то вдали кричит сова, и луна светит ярко, но её холодная синева путается в пушистых кронах и острых ветках. Джисон думает, что наступил на крысу, когда под его ногами что-то пищит, но именно в этот момент Минхо останавливается у высокого деревянного креста и втыкает лопату в землю. И тогда Джисон падает на колени у надгробия в нескольких метрах от него. Могила, у которой стоит Минхо, явно свежая. Вчерашняя или даже сегодняшняя. Земля ещё не осела и даже не высохла, и он пинает носком тяжёлые комья грязи. Очевидно, на пробу. И, очевидно, не ради папоротника. Сердце Хана тяжелеет, и тело сковывает паника. С этого момента он больше не может дышать. Всё идёт своим чередом, чего и следовало ожидать и бояться: в ход идёт лопата. Минхо стягивает пиджак и кидает его на одно из ближайших надгробий, - ту да же ставит и сумку, - оставаясь в жилетке и закатывая рукава рубашки, и тогда первая кучка земли летит в сторону. Джисон медленно моргает, переваривая происходящее. Остаётся одно - ждать. Это затягивается на час или два. Джисон опирается спиной на холодный камень и подтягивает колени к груди. Пока Минхо копает, Хан думает, как выпутываться из этого дерьма. Он сам виноват и сам принял такое решение. Он проверяет телефон, уменьшая яркость до минимума - связи нет, хотя номер службы спасения доступен даже без «симки». Да и звонить в полицию сейчас абсолютно бессмысленно: он всё ещё не знает, зачем Минхо копает могилу. Поэтому он сидит, вслушиваясь в мерные звуки и тишину ночи, пока его паника не уходит на задний план. И когда веки тяжелеют, он не сопротивляется. Так, он проваливается в дрёму, и ему снится кресло у телевизора, и мертвенно бледная кожа, и что-то липкое на полу. И ему кажется, что он погружается в некое подобие умиротворённости. Словно так и должно быть: ночь, земля, кладбище. Он не один, не на паршивой работе, не должен расчитывать на себя. Он просто - есть. В опасности, но будто бы в вакууме. В детстве он не любил оставаться один. Мама оставляла его в детском саду, когда уходила на работу. Отца у него не было. Он проводил много времени в углу, расставляя кубики в нужном порядке, а на День Рождения просил подарить настоящую гитару. Но мама, еле сводившая концы с концами, могла подарить ему только игрушечную. На батарейках, с кнопками, воспроизводившую записи незамысловатых риффов. И Джисону было достаточно этого, чтобы начать мечтать. О будущем. О том, как поможет маме, когда вырастет. О карьере, собственном доме и семейных долгах, которые он погасит. А потом - мамы не стало. Она умерла, когда он заканчивал колледж. Умерла от пневмонии, и он узнал об этом только тогда, когда позвонила бабушка. Просто потому что с мамой он давно не общался, чувствуя вину за то, что она до сих пор платит за его образование и пропитание, пока он только строит планы о том, как поможет ей однажды, отдаст сполна. Но потом он слышит стук. И его глаза открываются. А затем его накрывает осознание - прошло действительно много времени. Судя по всему, Минхо дошёл до гроба, и лопата столкнулась с деревом крышки. Сердце Хана рвано ёкает под рёбрами. Но когда он оборачивается, перемещаясь на колени, он не видит Минхо. И это выбивает дыхание из его лёгких. Блять. Он вытягивает шею, в надежде увидеть макушку Минхо, выглядывающую из ямы. Но вместо этого видит лишь черенок лопаты, торчащий из груды сырой земли, пиджак и кожаную сумку. — Я давно тебя заметил, если тебе интересно, — раздаётся сзади. Джисон падает грудью на камень, но успевает вытянуть ногу вперёд, чтобы не рухнуть в грязь, поэтому сразу вскакивает, оборачиваясь и выставляя руки в защитном жесте. — Пожалуйста, — вскрикивает он, — я никому не скажу! Луна, до этого скрывавшаяся за облаками, вновь выглядывает и заливает светом всё небо и кладбище, и свет падает на Минхо. Он стоит прямо, опустив перемазанные в грязи руки в карманы брюк, бледный, как призрак, и его глаза сияют во мраке, как глаза хищной птицы или пантеры. Он не шевелится, наблюдая за Ханом, и его лицо спокойно. Тело Джисона снова прошибает пот. Холодный, липкий. Он весь трясётся, как больной с температурой, и лихорадка ломит все его кости, суставы, крутит органы. Это конец, думает он. Мне не спастись. Но он верит, что у него может быть шанс. Он просит высшие силы, чтобы всё не заканчивалось так. Поэтому, когда Минхо продолжает стоять, он срывается. Срывается с места, прочь, подальше отсюда, туда, где есть связь, где есть люди, туда, где ему помогут. Ледяные пальцы Минхо останавливают его на полуобороте, впиваясь в предплечье. Это конец. Это правда конец. Говорят, жизнь проносится перед глазами, когда оказываешься на пороге смерти. Кто-то видит беззаботное детство, улыбки родителей, море, собаку. Красное солнце заката, школьную любовь, первый поцелуй, лучших друзей. Себя - настоящего. Джисон не видит ничего из этого. Этого, как яда, ему хватило во снах. Он видит лишь собственную слабость. Видит рабочий стол и компьютер колл-центра. Видит растворимый кофе и жёлтый карандаш с каучуковой резинкой. Видит клумбу под домом. Видит, как машет госпожа Хван, когда поливает цветы из своей крохотной лейки. Видит синий огонь конфорки и пустую сахарницу на полке. А потом не видит ничего. Только мрак. И чувствует горечь, подступающую к глазам и к горлу. И тогда он понимает, что зажмурился. И ничего не происходит. И он снова чувствует холод чужих пальцев на своём предплечье и слышит тишину. И когда он открывает глаза, он видит красный галстук. Не затянутый, как обычно. Сейчас - расслабленный и немного грязный. — Джисон, — говорит мягкий голос, и хватка на его плече расслабляется. — Поможешь? Джисон открывает рот, но не может издать ни звука. Его сознание медленно возвращается в реальность, и он понимает, что не может сглотнуть пересохшим горлом. И у него получается выдавить из себя первое слово, когда Минхо молча тянет его к могиле. — Что, — вырывается из него, и он не может узнать собственный голос. Он еле волочит ноги, поэтому соседу приходится тащить его за собой, как мешок с костями. Он прокашливается, — что ты делаешь? Минхо усмехается и отпускает его руку. А затем кидает короткий недобрый взгляд. Перед тем как спрыгнуть в могилу прямо на крышку гроба. Джисон просто смотрит за ним. Он больше не хочет убегать. Да и не может. Он ведь догонит. — Лопату, — командует Минхо, вытягивая ладонь и показательно перебирая пальцами воздух. Хан колеблется минуту, не до конца понимая, что от него хотят. — Ну? — зовёт Ли. Спотыкаясь о землю, Джисон дотягивается до лопаты и почти роняет её в руки соседа. Он выдохся, запасы его энергии иссякли - даже на то, чтобы просто стоять, но он возвращается на место и снова смотрит вниз стеклянными глазами. Лопата нужна Минхо, чтобы поддеть ею угол и вскрыть крышку гроба. Джисон видит, как двигаются мышцы его рук под бледной кожей и, наконец, сглатывает ком. Всё это нихуя не нормально. Он уже хочет вернуться в кровать. Лечь на свой жёсткий матрас, укрыться тяжёлым одеялом, зарыться носом в подушку и представить, что всё это ему снится. Как мёртвая аджумма, как мама, как офис. В конце концов ему часто снятся кошмары, и то, что происходит прямо сейчас, очевидно, один из них. Потому что не может его «милый» сосед быть сатанистом-некрофилом. Это неправда. Ли Минхо ведь хороший парень, верно? Ли Минхо, которого он знает, выращивает цветы на подоконнике в своей квартире и подвязывает гортензии у подъезда. Ли Минхо, которого он знает, держит дома трёх прекраснейших пушистых кошек: Суни, Дуни и Дори ухоженные, счастливые малыши. Они любят своего хозяина, а он любит их. Ли Минхо, которого он знает, ходит на работу в строгом приталенном костюме тройке и разноцветных галстуках. Ли Минхо, которого он знает, придерживает для него дверь, когда они вместе идут на станцию, и никогда не расстаётся с наушниками. Ли Минхо, которого он знает, каждый день слушает песню «happy» и никогда на него не смотрит. Но Джисон видит всё это и сейчас. Наушники, повисшие на жилистой шее. Красный галстук, болтающийся на ней же. Костюм тройку, часть которого висит на ближайшем надгробии. Вот только этот Ли Минхо на него смотрит. Обращает на него внимание, просит подать лопату, чтобы вскрыть ею крышку гроба. И, может, тот Ли Минхо, которого Джисон знал до этого, был не так уж и плох? Может, он правда был милым? Джисон мог простить ему всё, но никогда бы не понял, почему старший менеджер его компании живёт в обветшалом доме на окраине города рядом с кладбищем. Но теперь Джисону открыт ответ на этот вопрос. А он предпочёл бы и дальше его не знать. Из мыслей его вырывает запах. Резкий, сладкий запах, который он уже слышал однажды. И его глаза расширяются. — Поздоровайся с госпожой Хван, — кидает ему Минхо и щурится от улыбки. Джисон клянётся, что поседел в тот миг. Прямо под ним, в ногах у Минхо, в глубокой яме, окружённой землёй и корнями, лежит она. Госпожа Хван, которую он нашёл мёртвой день назад. — А теперь - отвернись, а то забрызгает. — Что? — только и успевает сказать Хан перед тем, как видит отблеск света на острой грани металлического полотна. И он взвизгивает и прячет лицо в сгибе локтя, когда лопата вонзается в череп тётушки, раскалывая его пополам. И капля чего-то тёмного и липкого попадает на жёлтую ткань его поло где-то у пупка. Да, понимает он, старого Ли Минхо ему не вернуть. Никогда. Если бы он пообедал или поужинал, остатки этого обязательно бы вышли наружу. Хорошо, что он этого не сделал, - везёт ему сегодня. — Эй, — зовёт Минхо, выкидывая лопату из ямы, — достань банку из моей сумки. Джисон снова застывает, но на этот раз не столько от шока, сколько от тяжести борьбы с желанием упасть в обморок. Сумка застёгнута стальной пряжкой, и он опускается на колени, чтобы зафиксировать дрожащие локти на бёдрах и ватными пальцами вскрыть тугой замок. Он не сразу замечает выпуклость под кожей портфеля, но когда пряжка поддаётся, содержимое само вываливается наружу. — Давай её сюда, — кричит Минхо из могилы. И вправду. То, что вываливается из сумки, оказывается банкой. Стеклянной пузатой двухлитровой банкой, закрытой на крышку. Джисон предпочитает больше не думать. В его ушах стучит вопль паники уже много минут подряд, поэтому он поднимается и снова подходит к могиле, чтобы передать соседу ёмкость, стараясь не смотреть вниз. Но он всё же смотрит. Минхо откручивает крышку, ногой придерживая голову госпожи Хван, чтобы та оставалась на весу и не растекалась по всему гробу. Джисон замечает, что женщине сделали симпатичный макияж перед погребением, но толку от него теперь - ноль, всё равно всё залито тёмными сгустками и вязкой слизью. Крышка банки вылетает из могилы и приземляется на кроссовок Хана, но он не обращает на неё внимания, пока наблюдает за Ли, - управляющим менеджером его офиса, - который опускается на колени, расставляя их по обе стороны от тела покойной аджуммы, чтобы собрать пальцами липкие волосы с её рассечённого лба и просунуть кисть в узкую трещину с гулким хлюпом. Глаза Джисона непроизвольно закатываются, и он отшатывается назад, не в состоянии больше стоять ровно. За его спиной оказывается надгробие, за которым он прятался раньше, и он истощённо опускается на него, удерживая себя руками, зафиксировавшими его положение на камне по обе стороны от бёдер. Кажется, у него началась мигрень. Он не помнит когда, но знает, что это больно. И от этой мигрени тошнит ещё больше, чем от запаха или звуков, которые вращаются в его сознании, расшатывая психику. И ему хочется исчезнуть. Прямо сейчас. Раствориться в пространстве. — Теперь ты знаешь, — голос Минхо звучит ровно и мягко - как всегда. И он каким-то образом оказывается совсем близко, - Хан мог не заметить, как тот подходит, когда проваливался в микро-обморок или что-то вроде того. — Знаю «что»? — шёпотом спрашивает он, больше не справляясь с собственным голосом, и осторожно поднимает взгляд на мужчину напротив. Минхо держит в руках стеклянную пузатую двухлитровую банку с плотно закрученной крышкой. Но теперь она не пустая. Теперь в ней плещется багровая субстанция, похожая на желе и разбухшую овсяную кашу одновременно. Или что-то вроде сливового варенья с крупными ломтями мокрого хлеба внутри. А потом Джисон видит его руки. И рубашку. Такие же грязные и влажные, окрашенные чем-то тёмным и вязким. И он до последнего не хочет верить в то, что это - кровь и мозги тётушки Хван. Но это так. — Знаешь, на что мне приходится идти, чтобы выжить. Джисон поднимает потерянный взгляд на лицо напротив и только тогда замечает, что его собственные щёки - мокрые от слёз. Ему больше не страшно. Он больше не слышит панику или собственную беспомощность. Возможно, потому что понимает, что деться ему давно некуда. Или, может, потому что Минхо не выглядит так, словно собирается его мучить. Ли Минхо - такой же, как обычно. Грубоватый, отстранённый, немного ненормальный. Да, с мозгами старушки в банке. Но это же он, верно? — Кто ты такой? — вдруг спрашивает Хан. Он должен знать. Минхо молчит. А потом улыбается. — Это какие-то зомби-«Сумерки»? — и ведёт бровью перед тем, как обтереть кровь с ладони о рукав рубашки и опустить большой палец в рот, слизывая остатки. И Джисон давится слюной и воздухом, когда по его спине пробегают мурашки. — Зомби, значит, — мелко кивает он, наблюдая за мужчиной, обсасывающим пальцы. И постепенно возвращается к пугающей реальности. — Ты убьёшь меня? Минхо снова улыбается, шумно выдыхая через нос и выпуская из губ последний палец. — Я часто голодаю. Неделями, знаешь, — объясняет он, рассматривая банку в своих руках, — жду, когда на кладбище привезут нового покойника. Потом ковыряюсь в грязи, нюхаю этот смрад. — Тогда, если тебе не нравится, — Хан хмурится, — то зачем? Боже, он действительно хочет понять мотивы. Минхо тоже хмурится. — Потому что я дал себе слово, — кивает он, чтобы звучать и выглядеть убедительно, — слово не трогать живых людей. — Хочешь сказать, ты не злодей? — уточняет Джисон. — Нет. — И меня не сожрёшь? — Нет. — Ясно. Они замолкают на пару долгих секунд, впиваясь друг в друга нечитаемыми взглядами. А потом Джисона прорывает. И он смеётся. Хохочет так, что смех разливается волнами по кладбищу на многие километры, и слёзы снова брызжут из глаз. Он хохочет, заваливаясь назад, и Минхо приходится поставить банку на землю у них под ногами, чтобы успеть схватить парня за локоть, пока тот не упал. И то, что происходит с ним называется «истерикой». Которую он так долго отталкивал, которую избегал. Он смеётся и смеётся, потому что ему смешно, и ему смешно так, что живот начинает болеть пуще прежнего, и мигрень взрывается в его черепной коробке с новой силой, и Минхо просто держит его и ждёт, а тот всё лепечет что-то про «зомби», «мозги» и «мёртвую бабушку» в перерывах между истошными криками и попытками набрать в сокращающиеся в судорогах лёгкие побольше воздуха, пока этот самый смех не превращается во всхлипы, и слёзы, струящиеся из глаз, не становятся настолько горячими, что обжигают кожу лица и шеи. — Тише, — произносит, наконец, Минхо, — эй, — басит он, притягивая Хана ближе, чтобы ровнее усадить на надгробии, и Хан всхлипывает ещё и ещё, на этот раз хватаясь за грязную жилетку мужчины, чтобы уткнуться в неё носом и реветь ему в живот. И Минхо даже запускает наиболее чистую руку в его волосы, чтобы ободряюще погладить, и тяжело вздыхает. — А если я, — Джисон заикается, но постепенно овладевает своими эмоциями, — проболтаюсь об этом? Минхо фыркает, перемещая руку из волос на скулу парня, чтобы оторвать его от своей жилетки. — Тебе никто не поверит. — Это точно, — грустно усмехается Хан, и его плечи подпрыгивают, словно на пружине. — Послушай вот что, — тихо просит Ли, и Хан поджимает губы и опрокидывает голову, чтобы видеть его чёрные глаза сквозь слёзы, — не рушь мою жизнь. — Ты, — Джисон разводит руками, — оскверняешь могилы, питаешься мозгами старушек. — Я приспособился, — подчёркивает мужчина, особенно выделяя последнее слово. — Знаешь, что со мной будет, если ты кому-то расскажешь? Даже если тебе не поверят? — Джисон вопросительно мычит. — Мне придётся уехать. Ночная птица кричит из глуши, но ближе, чем раньше. Луна снова скрывается за облаками. — И? — Думаешь, таким, как я, хорошо живётся? Я осел в этом городе, у меня есть семья, — Минхо прочищает горло, — кошки. И этот дом. Мне нравится здесь. — Рядом - такая кормушка. — Да, Джисон, — перебивает Минхо, — у меня есть скучная работа, чванливые коллеги, целый дендрарий в квартире и у подъезда, ресторан пару раз в месяц в шаговой доступности и сосед, над которым можно издеваться. Что ещё нужно обычным людям для счастья? — Спасибо, что не забываешь про Роба Зомби по воскресеньям, обычный человек, — язвит Хан, неловко сощуриваясь, и Минхо цокает языком, но улыбается в темноте, судя по ровному голосу, которым он говорит «да, пожалуйста» в ответ на это. — Я не пытаюсь тебя уговаривать. Просто, прошу, попытайся понять. И Джисон правда пытается. Пытается понять, что нужно "обычному человеку" для счастья. Кошки ли? Работа? Он не знает. Он не счастлив. Ему не достаточно назойливого будильника и поезда по утрам, чтобы улыбаться. Ему не нравится, когда на него кричат клиенты и старший менеджер смены. Ему не доставляет удовольствия рис без соли и жёлтое поло, которое он стирает раз в три дня, меняя на запасное по необходимости, если первое не успевает высохнуть за ночь. Он определённо не счастлив и не может понять, как стать счастливым. Но, ему кажется, он может понять, почему счастлив Минхо. Но, наверное, не так сразу? В смысле, не сразу после того, как узнал, что его странноватый сосед - зомби или, - он ещё не уверен, - просто больной извращенец, развлекающийся с трупами. Но разве теперь он хочет бежать от него с криками и трезвонить в участок посреди ночи? - Кажется, нет. Наверное, каждому - своё счастье. Своя жизнь, свои причуды. Минхо вот консервирует мозги в банках, а Джисон - хочет, чтобы его мозги уже кто-нибудь законсервировал. Возможно, на этом они сойдутся? — Ладно, — соглашается он, — идёт. Но при одном условии, — Минхо вопросительно хмыкает. — Докажи мне, что ты - зомби, а не поехавший. Минхо снова хмыкает, но теперь - с какой-то иронией в тоне. Опустив руку с шеи Джисона, он ведёт ей вдоль его туловища, пока не ловит его ладонь своей, и Джисон вздрагивает, потому что его прикосновения всё ещё холодные, как у мертвеца, - что не является доказательством, но подталкивает мысли в нужную сторону. Минхо тянет его кисть выше, пока не касается ей своей шеи, прижимая пальцы чуть правее от горла - к сонной артерии. И там он, - опять, - холодный. — Чувствуешь? — Нет, — теряется Хан, — что я должен чувствовать? — Пульс. Действительно. Пульса нет. Джисон сводит брови к переносице, надавливая чуть сильнее. Он даже задерживает дыхание, словно пытается услышать биение его сердца, но - ничего не происходит. И он держит руку у его горла минуту или две, пока сосед терпеливо ждёт его реакции. Удар. Хан даже вскакивает с надгробия. — Пульс! — вскрикивает он. — Всё-таки он есть? — Удар или два раз в пять-шесть минут, наверное, но этого вполне достаточно, — улыбается Минхо. — Это не доказательство. У тебя какая-нибудь запущенная форма брадикардии или типа того. — Окей, — кивает Минхо, — докажу, когда будем дома, а пока, — он всё-таки выпускает руку Хана, и Хану становится холоднее, чем было с ней, хоть она и ледяная, как кусок мяса из морозильной камеры, - но, признаться, руки Минхо такие же мягкие, как его голос. Наушники с шеи мужчины опускаются на голову парня, накрывая уши приятной плотной тканью и лёгким давлением, — послушай что-нибудь из моего плэйлиста. А я: извинюсь перед госпожой Хван и закопаю её, — и Минхо сует ему свой телефон и мажет пальцем по кончику его носа, разворачиваясь на пятках, чтобы вернуться к могиле, но останавливается на полпути. — Не убегай, ладно? Я легко тебя найду, конечно, но ты сам перепугаешься, если заблудишься. — Окей, — пожимает плечами Джисон, опускаясь с надгробия на землю под ним и обнимая банку с мозгами ступнями, — а ты типа, ну, — он пытается сформулировать, — как волшебная фея? Или Супермен? Хорошо видишь в темноте, быстро бегаешь? — Вижу, как днём, — кричит Минхо из могилы, в которую только что спрыгнул, чтобы закрыть гроб, — и обогнал бы Усэйна Болта. Или гепарда. Но дело не в этом. — А в чём же? — удивляется Хан, отрываясь от плэйлиста в телефоне. — В том, что ты воняешь. — Пошёл ты, — бубнит под нос, обижаясь. — И слух у меня отличный, — смеётся Минхо, выползая из могилы и отряхивая руки, чтобы взяться за лопату. — Ты не подумай, я не про пот или перебор с туалетной водой. Я про то, что ты пахнешь «смертью». Очень сильно. Пальцы на ногах Джисона поджимаются. — И ты чувствуешь это, даже когда мы на кладбище? Минхо кидает ему короткое и многозначительно «да», но Джисон предпочитает подавить в себе очередной укол душевной боли, включая «the dead don't die» на полную громкость и разбито прикрывая глаза. И пока Минхо кидает землю в яму, одна мысль всё-таки проскальзывает в голову Хана. Точнее, не мысль, а, скорее, вопрос. Хочет ли он умереть? В смысле: на самом деле? Раз от него пахнет «смертью». А потом они плетутся по извилистым тропинкам к арке ворот, и он зевает по пути столько раз, что и сосчитать невозможно. Мозги госпожи Хван хлюпают в банке в сумке Ли, но Хан не слышит этого, потому что не хочет снимать наушники. И теперь он вспоминает, что музыка действительно помогает почувствовать себя, - не лучше, но, - по-другому, как те гитарные риффы из его детства. И когда они поднимаются на этаж, Минхо придерживает перед ним дверь своей квартиры, и Джисон остаётся ждать на пороге, снимая наушники и играясь с пушистыми кошками, пока хозяин не возвращается с кухонным ножом в руке, и тогда глаза Джисона расширяются, и сердце падает. — Не бойся, — успокаивает его Минхо и поднимает край жилетки вместе с рубашкой, обнажая голую бледную кожу живота. И Джисон видит там шрам. — Смотри, — будничным тоном говорит он. И втыкает в себя нож по самую рукоять. Джисон, кажется, роняет челюсть. Точно, думает он. Псих. А потом Минхо вынимает нож, и рана затягивается на глазах, и только маленькая струйка крови успевает вытечь из неё, пачкая пояс с корсажем, до того, как она закрывается полностью. — Воу, — выдыхает Хан ошеломлённо. Не псих - зомби. И после всего - он спит, как убитый, и снова не хочет есть, но теперь ему кажется, что его жизнь наполняется красками. В основном, конечно, кровавыми и противно пахнущими, но всё же - красками.