Детективное агентство "Анна и её духи". Новое поколение. История шестая.

Трегубов с одной стороны блаженствовал (все его грезы о Маше, читающей этикетки в магазине, сбылись в полной мере), а с другой — медленно поджаривался, будто в аду на сковородке. После того, как он как болван пялился на неё, пока они сидели прямо под чахлой березкой у «Морошки» (крайне нелогичная ситуация с точки зрения ботаники), Мария некоторое время делала то же самое, а потом, когда стало понятно, что продолжать в таком духе невозможно (земля не слишком прогрелась, а вокруг постепенно собиралась толпа), решила взять всё в свои руки. Протянув руку (ей-богу, получилось, как у королевы, выходящей из кареты), она заставила Юру помочь ей подняться, мило улыбнулась зевакам и потянула Трегубова в магазин, по дороге выяснив, зачем он вообще туда шел. Услышав про Муську, Мария всплеснула руками, и они отправились выбирать необходимое — кошачий корм — и чрезмерное — терпуга, сливки и зеленый лук, который Юрина кошка (что он выяснил ща последний месяц) особенно любила. Закончив с Муськиными пристрастиями, Маша, все так же вежливо и безмятежно, поинтересовалась, есть ли дома что-то к чаю, потому что ей срочно нужно было что-то сладкое, чтобы заесть нервы — так говорил её дедушка в её детстве, о чем она Трегубову и поведала. И вот, поняв по Юриному неопределенному мычанию весь трагизм ситуации, Маша превратила что-то в к чаю в полную корзинку продуктов. Сейчас она исследовала протертые томаты, доводя Трегубова до белого каления оттого, что делала она это так же цивилизованно и доброжелательно, пока у него тут температура уже достигла своего максимума. Волосы у неё на затылке пушились, светясь под магазинными лампами, а с высоты своего роста он видел ямочку между ключицами в вырезе Машиной кофточки. Наваждение, не иначе! Сейчас ему было глубоко плевать, колдовство это или нет. Рядом с ней все эмоции бурлили и переливались через край, жизнь была удивительна, голова кружилась и хотелось беспрестанно улыбаться. Он был живой, целиком и полностью, несмотря на проблемы и жизненные сюрпризы, впервые со времени смерти отца. И пенять на судьбу за такой подарок было верхом глупости! — Сделаем аранчини! — постановила Маша и положила томаты в корзинку. — И нужно понять, кто именно на тебя покушался, — добавила она, стараясь не слишком на него пялиться. Она не видела его целую неделю и уже забыла, какой он красивый. — Я уже позвонил Лёхе, — ответил Трегубов, рассматривая широкую бездну Машиного зрачка, постепенно завоевывающую морскую синь. — Позвони еще раз, — попросила Мария. — У нас есть номер машины. Юра уставился на неё, соображая, как же она умудрилась запомнить цифры, если он точно помнит, что все было заляпано грязью. Потом вспомнил, что у неё есть гораздо более могущественные источники информации и почувствовал, как мурашки бегут по спине. Тем не менее, Трегубов неожиданно поймал себя на мысли, что ему хочется улыбнуться. Как же ему нравились такие штуки! Он кивнул, улыбаясь глазами, и Маша обрадовалась. — Нужно идти, — заметил Юра. — Я обещал Мусе прийти через десять минут, а прошло уже полчаса, не меньше. Она не простит, потому как не в настроении. — Ничего! — бодро сказала Маша, подходя к кассе. — Мы её умаслим! Это «мы» вдруг наполнило Трегубова таким теплом, что ему стало жарко. Однако тут же все обидные слова, сказанные Маше, явственно зазвучали в ушах, поганя всю радость. Нет, невозможно так! Ведь она ведет себя так, будто ничего и не было! Это неправильно! — Маша, я… — произнес он, но Мария вдруг повернулась к нему и покачала головой. — Давай дойдём до дома и покормим Муську, — сказала она. — Я не могу сейчас об этом говорить. Просто не могу. Трегубов кивнул, вдруг почувствовав за этими простыми словами безумную неделю, с такими же бессонными ночами, как и у него, с мыслями, разъедающими душу, с сомнениями, обидой, неуверенностью и страхом. Она так же, как и он, дошла до этого момента, когда они могут вот так стоять в магазине, выбирать продукты и разговаривать почти цивилизованно, через семь дней внутренних терзаний и боли. — Давай, — сказал Юра, чувствуя, что стыд заливает его изнутри, в очередной раз напоминая, что он струсил. — Давай покормим Муську и поговорим дома.