Лучше не думать

      — Пятки ототри, — я слегка морщусь. — Не полезешь же ты в постель с такими ногами?       Смотрит на меня, чуть склонив голову набок, потом пожимает плечами, направляясь в душ. Я поднимаюсь и иду следом, прихватив по пути синие пластиковые тапки. Он их терпеть не может, но какой смысл мыть ноги, если потом опять шлепать босиком по полу?       — Рюдзаки! — открываю дверцу душевой кабины. — Тапки не забудь. Я рядом поставлю.       В ответ снова пожатие плечами. Иногда мне кажется, что Рюдзаки меня с трудом терпит, и живем мы в одном доме, чтобы он мог следить за мной, а трахаемся исключительно потому, что это удобно. Я предпочитаю об этом не думать — от таких мыслей становится тошно.       Рюдзаки говорит, это я был Кирой. Не помню. Я вообще мало что помню из прошлой жизни: урывками, вспышками... По словам Рюдзаки, отказавшись от Тетради Смерти, я не должен был забыть так много. Но ошибки случаются везде: в компьютерных программах, в человеческих генах, в воздействии потусторонних предметов. Я забыл почти все, видел кошмары, поначалу даже галлюцинации, почти не мог спать и нервно реагировал на присутствие других людей, даже семьи. Только Рюдзаки почему-то стал исключением.       Никогда не спрашивал, почему он забрал меня к себе, поскольку не испытывал уверенности, что действительно хочу знать ответ. Рюдзаки же явно не собирался говорить об этом по собственной инициативе, хотя, возможно, ответил бы, задай я вопрос.       Пока я об этом размышляю, Рюдзаки выходит из душа. Заворачивается в полотенце, мрачно смотрит на тапки, затем со вздохом обувается. В такие моменты мне кажется, что я слишком придираюсь к разным бытовым мелочам. А он терпит, хотя мог бы сказать, что это его дом и он может вести себя, как захочет.       Тоже принимаю душ, после чего мы идем в спальню. Сперва мы просто спали на одной кровати: Рюдзаки будил меня, вытаскивая из кошмаров, а я только и мог, что вцепиться, уткнуться в шею и не отпускать. Конечно, в нормальном состоянии я так себя не веду, но, учитывая, сколько таблеток и сеансов с психиатром мне прописали после той ошибки, вопроса, можно ли назвать нормальным мое тогдашнее состояние, даже не возникает. Я и сейчас не уверен, что окончательно пришел в себя.       Приходим в комнату, и Рюдзаки гасит свет. Какое-то время мы просто лежим молча. Оба знаем, что не спим, оба хотим секса, но... У нас уже давно выработалось негласное правило: если я не продемонстрирую свое желание, ничего не будет. И потому я тянусь к Рюдзаки, осторожно прикасаясь к его губам.       Этот демонстративный поцелуй до сих пор выходит неловким и вызывает смущение. Но спорить с телом, которое откликается и тянется к другому в ожидании ласки — глупо. Сперва мы ограничивались только поцелуями и поглаживаниями, постепенно я позволял Рюдзаки заходить дальше и, в конце концов, взять меня. Мысль о том, чтобы самому быть сверху, почему-то казалась почти дикой. Наверное, я подсознательно оправдывался тем, что всего лишь не сопротивляюсь происходящему, а не принимаю в нем активное участие.       — Лайт.       — Да?       Рюдзаки оставляет в покое мою шею, которую поглаживал до этого, и пристально смотрит в лицо.       — Прекрати думать во время секса, тебе это явно не на пользу. Еще раз замечу, что ты опять занимаешься церебральной дрочкой, с вероятностью девяносто процентов сделаю с тобой что-нибудь неприятное. Например, свяжу и отшлепаю, как ребенка.       — Да-да, — улыбаюсь и легонько целую его в губы, — мозги существуют не для того, чтобы забивать их детальным разбором наших странных отношений, я помню, — прикрываю глаза, чтобы Рюдзаки не видел их выражения: мысль о том, что он мог бы меня слегка отшлепать, неожиданно кажется привлекательной. Но претворять ее в реальность прямо сейчас я не готов, и поэтому тянусь к Рюдзаки, выкидывая из головы все ненужные мысли.       Его руки уверенно скользят по моему телу, поглаживают спину и бока. Я полулежу на нем, наслаждаясь поцелуями и прикосновениями, чувствуя, как теплые ладони постепенно спускаются вниз, ложатся на поясницу, слегка массируя, мнут ягодицы. Потом Рюдзаки мягко толкает меня на спину и нависает надо мной, упираясь коленом между ног. На миг замираю в предвкушении, потом притягиваю его ближе, с упоением целуя. Тело откликается на каждую ласку, член уже поднялся, и я с нетерпением жду, когда Рюдзаки до него доберется. Но пока он целует мою грудь, слегка прикусив соски, сдвигается ниже, принимаясь вылизывать живот... Не выдерживаю, подталкиваю его, намекая, чего хочу. Он фыркает, но все-таки перемещается еще ниже и касается губами головки.       Минет в исполнении Рюдзаки со стороны выглядит так, словно он облизывает леденец. Наверное, смотрится даже забавно, но мне не до того. Мне хорошо, я постанываю едва слышно, толкаясь ему в рот, млея от того, как чуткие пальцы ласкают мошонку. Я бы хотел кончить так, но сегодня Рюдзаки не намерен меня этим баловать: отстраняется, заставляя раздвинуть бедра еще шире, и достает смазку.       Отворачиваюсь, послушно придерживая ноги под коленями, пока он готовит меня. Почему-то именно эта поза кажется самой смущающей, даже коленно-локтевая не вызывает таких эмоций. Может, оттого, что в ней я раскрыт перед ним настолько, насколько это вообще возможно?       Рюдзаки ложится на меня, мягко целует закрытые веки, потом очень аккуратно входит, хотя тело давно привыкло, и я не ощущаю боли, только удовольствие от заполненности и растяжения мышц. Сперва он двигается медленно, но я нетерпеливо ерзаю под ним, заставляя ускорить темп. Обхватываю его руками и ногами и вскоре уже выгибаюсь в экстазе, когда его член при каждом толчке надавливает на простату. Когда же Рюдзаки берет в руку мой член, принимаясь поддрачивать, вовсе теряюсь в удовольствии.       Оргазм захлестывает с головой, я не могу удержаться от вскрика, хотя обычно веду себя тихо. Рюдзаки еще несколько раз толкается в меня, я обнимаю его крепче и ощущаю, как он вздрагивает, кончая. Аккуратно выходит и ложится рядом, притягивая меня к себе. Какое-то время мы лежим молча, потом я все же спрашиваю:       — Рюдзаки, как ты относишься ко мне? Именно этим я постоянно забиваю себе голову в постели, потому что не могу понять, и было бы неприятно, если бы ты просто пользовался мной.       — Знаешь, — он приподнимается на локте, — мне предлагали тебя казнить, но я отказался. И я мог бы отпустить тебя, как только психиатр подтвердит, что ты здоров. Наверное. Если захочешь.       — Не хочу, — тихо отвечаю я, обнимая его крепче.       Вскоре я засыпаю, чувствуя перед этим, как Рюдзаки целует меня в лоб.