Мы — вообще другое дело

В перерыве между съемками вышли в задний двор покурить. Точнее, курили Антон и Позов, а остальные просто стояли за компанию. Промозглая, но ещё не зимняя погода позволяла выйти без курток, но, пожалуй, не позволяла быть в таком виде на улице чрезмерно долго. Шастун что-то рассказывал как всегда эмоционально, размахивал обеими руками, и сигарета выписывала в воздухе замысловатые фигуры. Арсений молча слушал, сложив на груди руки и улыбаясь, а Дима изредка коротко говорил что-то язвительное. У Матвиенко слишком гудела голова после вчерашнего, чтобы слушать, о чем идет речь (пожалуй, так много пить все же не стоило). Он стоял, накинув на голову капюшон толстовки, и смотрел куда-то вдаль, потеряв связь с реальностью. В воздухе кружились редкие мелкие снежинки, предвещая снегопад. Залипнув в одну точку, он даже не сразу почувствовал, что Позов положил голову ему на плечо, продолжая курить и продолжая иногда говорить что-то своим ровным бесстрастным голосом. Сережа вдохнул дым его сигареты. Впервые за долгое время захотелось тоже покурить. А ещё хотелось отчего-то вот так стоять и стоять, пока на плечо давит ощутимой тяжестью подбородок Димы. Что-то уютное в этом было. — Ну че, пошли? — спросил Антон, туша сигарету в консервной банке, как раз предназначенной для таких вот перекуров. Дима со вздохом отстранился от Матвиенко. — Идите, я еще одну... — Я тоже, — отозвался Сережа. Хотелось продлить это спокойное чувство хотя бы ненадолго. Это неясное желание заставило его попросить у Позова сигарету. Тот, туша окурок в импровизированной пепельнице, посмотрел на него и молча поднял брови в чуть театральном удивлении. Когда Матвиенко взял сигарету в зубы, он прикурил им обоим, прикрыв рукой от ветра. Огонек зажигалки красиво осветил лицо Димы снизу, и в этот же момент он поднял глаза.

***

— Я... Я никогда не... целовался с мужиком, вот! — неуклюже проговорил уже изрядно пьяный Антон. Он уже не знал, что придумать, потому что все кроме него оставались какими-то чересчур трезвыми. Это высказывание было прямой нападкой в сторону Арса, который сидел по левую руку от него, и выглядел так, будто не выпил ещё ни капли за вечер. Шастун повернулся к нему торжествующе, Арс, невозмутимо улыбаясь ему, пожал плечами и потянулся к стакану. К стаканам потянулись так же и остальные двое. Антон лицом изобразил крайнюю степень удивления. — Вы че, я имел в виду не сценически, а по-нормальному... Бля, ну я Арса слить хоть разок хотел, — смотря поочередно на Сережу и Диму, оправдывался он, заглушаемый общим хохотом. Позов смеялся, прикрыв лицо рукой, Сережа ткнулся ему в плечо. — Ну видишь, в каком ты обществе оказался, формулируй точнее, а то сам щас пить будешь, — отсмеявшись, произнес Арсений, хлопая Антона по коленке. — Ну ладно щас... Я никогда не целовался с мужиком по-французски, так сойдёт блять, знаток хУев? — Я-то, конечно, знаток хуёв, — под общий хохот проговорил Попов, — только по-французски это очень расплывчатое понятие, я, например... — Я этого не слышал, — Антон закрыл уши руками. Позов с Матвиенко валялись от смеха уже чуть ли не под столом. — Я никогда не совал язык в рот мужику! — отчаянно прокричал он. Если бы кто-то подслушивал под дверью, он был бы, пожалуй, заинтригован происходящим. Стаканы остались в руках у всех троих. Всех смело ещё одной волной истерики. Только несчастный Шастун открывал и закрывал рот, переводя взгляд с Арса на Диму, с Димы на Сережу. — Сука... Мужики, вы че... — Какая у нас компания собралась, — Попов вытирал рукой выступившие от смеха слезы. — И главное вокруг тебя, Шаст, заметил? — проговорил Позов и под столом ущипнул его за ногу. — Арс, засоси его уже, а то много выебывается. Выпьем все наконец-то и дальше пойдем, — подал голос Матвиенко. Попов повернулся к Антону. Тот замахал руками и завопил: — Отстаньте от меня! Но Арс действовал поистине молниеносно. Не дав Антону сбежать, он схватил его за шею и коротко чмокнул в губы. — Давай с языком! — поддержал его Дима, а Матвиенко заулюлюкал. — Простите, — развел руками Арсений, улыбаясь своей невозмутимой улыбкой, — без языка. Всё-таки, первый поцелуй, нехорошо как-то... Антон смеялся, закрыв лицо руками. — Антош, ну не плачь, — Попов похлопал его по плечу. Шастун, красный от смеха и, видимо, пережитого культурного шока, взмахнул руками. — Блять, а если я щас скажу "Я никогда не трахался с мужиком", вы тоже, сука, все выпьете? Понабрали педиков... — Не спрашивай, если боишься разочароваться, — развел руками Дима. — Поз, ну ладно эти двое, но ты-то... — Мы тогда тебя выебем просто, чтобы не выпендривался. Ты дашь выпить уже или нет? — сказал Сережа, хлопнув кулаками по столу. — Серег, ты вообще нахуй иди, сексуальный маньяк... Все молча выпили из своих пластиковых стаканчиков. Сережа стал наливать по-новой. — Артон-то канон оказывается, — в наступившей тишине сказал Позов. — Ну да, действительно, — развел руками Шастун, — а мы возмущались там че-то... — А они когда ещё знали, — поддакнул Арс. Позов, улыбаясь шутке, откинулся на спинку дивана. А сам думал — а действительно, кто бы выпил, если Антон бы всё-таки спросил про секс? Насчёт Арса как-то вопросов нет, а вот Сережа... Хер знает. Дима бросил на него взгляд. Матвиенко полулежал на диване и оказывается, тоже смотрел на него. Взгляд был пьяный и от того какой-то по-особенному томный, какой бывал только у Сережи с его черными, будто подкрашенными подводкой глазами. Он расплылся в пьяной расслабленной улыбке, поймав Димин взгляд. Морщинки вокруг глаз — и всё его лицо вдруг стало сияющим и теплым. Позов с усилием отвел взгляд. Арс, только что опять о чем-то смеявшийся с Шастом, сел прямо и потер руки. — Фуух, ну ладно, давайте дальше. Димка? Пока Позов задумался над ответом, Антон подсказал: — Вы, ребята, теперь можете нас слить, сказать типа... "Я никогда не целовался с присутствующими в этой комнате"... — Тшш, зачем ты подаешь им идеи, — Попов толкнул его в бок. — Ладно уж, мы не будем, — торопливо произнес Дима, избегая смотреть на Матвиенко, — щас придумаю что-нибудь... Хотя тебя, Шаст, не переплюнуть уже.

***

Такое бывает только на веселых и шумных вечерах, когда ты отходишь буквально на минутку — в туалет или покурить — и вдруг чувствуешь себя так, будто тебя выбросило в открытый космос. И ты там один, один на веки вечные, и тебе холодно, и сердце прихватывает неизбывная тоска. Вот уж действительно, средь шумного бала, случайно... Дима стоит на балконе и курит. Здесь все залито синим светом сумерек, слегка прохладно, но не до того, чтобы дрожать от холода, и открывается вид на город, на его бесконечный океан огней. Не напряжешься — не вспомнишь название очередного города, в котором они выступали, а завтра снова покинут его, и окажутся в новом, снова будут выступать, а потом пить в очередной безликой съемной квартире. За спиной теплый желтый свет, сквозь окно видно сидящих за столом ребят. Они опять смеются, и орут друг на друга, но через стекло не разберешь о чем. Ещё несколько минут назад он тоже был там, смеялся и пил, а сейчас вдруг эта тоска. Когда чувствуешь такое надо или пить ещё больше, или лечь спать и уснуть поскорее, пока это не поглотило тебя всего, не оставив костей. Дима затягивается и снова смотрит через плечо в окно на ребят. И вдруг видит взгляд Сережи прямо на него, и он снова захвачен им, застигнут врасплох. Между ними все как было раньше, кроме тех моментов, когда он смотрит так неотрывно своими черными глазами. И Дима, облизнув губы, опять трусливо убегает от него, точнее отводит взгляд. И перед ним снова огни ночного города, который можно назвать городом N, потому что от его названия не изменилось бы ровным счетом ничего. Когда сзади открывается балконная дверь, это, кажется, не может быть никто другой, кроме Матвиенко. Он хлопает его по спине и встаёт рядом, тоже опираясь локтями о перила. Дима молча протягивает пачку. Сережа колеблется, но в итоге вытягивает сигарету и берет ее в зубы. — Плохо ты на меня влияешь, — неразборчиво бормочет он сквозь зубы. — Ты вообще с плохой компанией связался. Дима прикуривает ему. На какое-то время повисает молчание. Отнюдь не напряженное или гнетущее, обычное такое молчание. Тоска потихоньку отступает, и Позов чувствует, что ему лучше. Ему не хорошо и не плохо, просто — нормально. Сигаретный дым будто снова приобретает запах, а не только горечь на языке. Он слегка косит глазами в сторону, разглядывает сережин профиль — горбатый нос, усы, бороду. Он смотрит на него как смотрят на красивые дома, на статуи, на пейзажи — Сережа просто красивый, это факт, не имеющий отношения ни к каким чувствам, и к степени опьянения, в которой сейчас находился Дима. Кстати, на воздухе он чувствовал себя гораздо трезвее. Так что кондиция не такая, в которой стоило любоваться мужиками. Матвиенко разрушил молчание. — Че между этими двоими за хуйня? — говорит он чуть раздраженно и хрипло. — Ты только заметил или что? — Да не только, просто щас чет вообще... — Ну, — Позов разводит руками, — Арс очевидно был бы не против, если бы что-то и было, а Шаст пока что слишком отчаянно держится за свою махровую гетеросексуальность. Поэтому до поры до времени они абсолютно натуральные без всякой голубизны друзья... Думаю, когда-то все, так сказать, решится, только вот хер знает, выгорит ли из этого что-то. Может и лучше, чтобы было, как сейчас... — Прямо как у нас, так что ли? — хмыкает Сережа. — Да бля, — Дима упирается лбом в собственные стоящие на перилах руки, — нихуя не как у нас. Мы — вообще другое дело... — Ну разумеется, мы же не долбоебы. Пососаться стоило хотя бы только ради Антохи сегодня. — Бля, да. Они рассмеялись. Дима потушил сигарету о перила и скинул окурок вниз. Нехорошо, конечно, но так похуй. — Может ещё разок? — кашлянув, предложил Матвиенко. Когда до Димы дошел смысл предложенного, он поднял брови и выразительно посмотрел на него. — Что, прости? — Ну че ты выебываешься, понял же о чем я. — Если ты так же девушек уламываешь, то не удивительно, почему они так часто меняются. — Не хочешь — не надо, — не обидевшись, пожимает Сережа плечами. — Я для такого ещё не достаточно пьяный. — Ну пойдем выпьем ещё. У Сережи всегда найдется простой ответ. У него вообще очень трезвый, если уместно так выразиться в этой ситуации, взгляд на жизнь. — Если эти двое там не прикончили нашу бутылку. Они синхронно поворачиваются к окну. Бутылке ничего не угрожает, Арс пялится в телефон, а Шастун спит, уронив голову на сложенные на столе руки. Всё-таки, выпил он больше других. Видимо в его жизни было гораздо больше интересного, чем в их. Теперь даже поцелуй с мужиком — и тот был. Но после этого они не идут внутрь, а продолжают стоять у перил и смотреть на раскинувшийся перед ними город. Наконец Сергей говорит: — Ну, надумаешь – присоединяйся, короче. Он хлопает его по плечу и уходит. Дима уже не делает попыток закурить, чтобы как-то оправдать свое стояние на балконе. Он просто медлит перед очередным безрассудным и неправильным действием, а он их наделал предостаточно. Медлит не потому что еще сомневается, а скорее просто оттягивает момент. Он стоит, оперевшись на перила спиной, и смотрит в комнату, где Матвиенко сидит на диване и отпивает прямо из горлышка бутылки. Позов знает, что это ошибка, которую он собирается совершить. Просто немного набирается смелости перед прыжком в бассейн с одиннадцатиметровой вышки. Когда стоишь вот так, назад уже поворачивать нельзя. Зайти в комнату, взять у Сереги из рук бутылку и приложиться к ней, может сразу выпить до дна. Это равноценно сказанному "да". Он знает, как сквозь воду глядит, что эта ошибка грозится быть поопаснее предыдущих. Дима облизывает губы. В желтом свете комнаты Шастун перекладывается к Арсу на колени и засыпает уже там. Попов, невозмутимо глядя в телефон, перебирает пальцами его кудрявые волосы. — Пиздец, — вслух говорит Позов. И сам не знает, к чему конкретно относится это заявление.

***

Матвиенко сидел в машине и раздраженно курил. Нет, они всегда орут друг на друга на "Громком вопросе", всегда в шутку называют кого-то тупым, но в следующую же минуту смеются вместе, потому что это все давно уже не обидно. Но сегодня как будто была пересечена какая-то черта. Напряжение, возникшее между ним и Димой будто выплеснулось наружу, и это уже было не похоже на шутку. Сереже казалось, что ещё чуть чуть и Позов втащил бы ему. Он представил с каким-то мазохистским удовольствием, как Дима бы ударил его, разбил нос в кровь, как они бы сорвали съемку и катались бы по полу, избивая друг друга. Если честно, лучше уж так, хоть пар бы выпустили. Хоть бы разругались уже к херам окончательно. Вдруг дверь с пассажирской стороны открылась, на звук щелчка Матвиенко повернулся. На сидение упал Дима, с успевшими покраснеть на морозе щеками. На какое-то время воцаряется тишина, Сережа ждет, чем эта тишина в итоге кончится. — Серёг, ты извини меня. Я перегнул, — говорит он, а сам, повернув голову в его сторону, смотрит мимо, как будто за окном происходит что-то невероятно интересное. Извиняться он не умеет, и признавать свою неправоту не любит, поэтому Матвиенко даже удивляется. — Да забей, всё нормально, — говорит он (врёт, конечно) и медленно затягивается, смотря на Диму. — Да нихуя, я правда, ну... Просто не с той ноги встал сегодня, не выспался. Проблема, естественно, не в этом. Позов протягивает ему мизинец. Сережа молча смотрит, не улыбаясь, и наконец цепляется за него, и они какое-то время сидят так, а потом медленно расцепляются. — И свитер у тебя классный, — как-то быстро добавляет Дима. Матвиенко смотрит на него и ухмыляется невесело. — Поз. — М? — Тебе от меня че надо? Кажется, Дима теряется. От необходимости отвечать его спасает заглянувший в окно Антон. — Поз, тебя не подвезти? Я просто еду щас чуть ли не к тебе домой, там рядом адрес... — Да нет, меня Сережа подвезет. — Нихуя себе, а у меня не забыл спросить? — выдыхает Сергей устало и с глухим раздражением. Антон смотрит на Матвиенко удивленно. Дима машет в его сторону, мол все нормально. Сережа никогда ещё не хотел ударить его всерьез, а сейчас хочет. Позов его бесит. Антон жмет им руки через окно и уходит. — Если я тебя прощаю, это не значит, что я хочу с тобой трахаться сегодня, — медленно и зло говорит Сережа. — Правда что ли? Он смотрит на него исподлобья, и их взгляды встречаются. Дима курит, и делает это красиво. Он отнимает пальцы с сигаретой от губ и говорит с какой-то издевкой — правда что ли? Он вытаскивает из-за пазухи запотевшую бутылку мартини и поднимает бровь. Сережа проводит руками по лицу и устало откидывается на спинку кресла. — Иди нахуй, Поз. И заводит мотор.

***

Они, конечно, с Серегой друзья и вообще нормальные мужики. Сначала они сближаются на почве того, что сближаются Шаст и Арсений, потом оказывается, что у них не так мало общего, и вообще — проводить вместе время приятно. Они становятся все популярнее, график — все напряженнее, бывает, что в долгих турах вообще едет крыша. Их близость как будто незаметно для обоих переходит какую-то черту, но пока это ещё нормально для двух друзей. Потом этот поцелуй на сцене. Все же иногда целуют своих совершенно гетеросексуальных друзей в губы, правда? Матвиенко потом ловит Диму за локоть где-то за сценой и говорит немного взволнованно: "Дим, извини за...это, я просто немного увлекся". Конечно, с кем не бывает. Когда на импровизациях делаешь по десять фальшивых театральных поцелуев в день, почему бы не сделать один из них по-настоящему? Дима конкретно заебался, и ему кажется, что у него крыша едет. Потому что это было, блять, не то, что неприятно, а так, что... Что Позов еле как вовремя одернул себя, чтобы не ответить на поцелуй, не шевельнуть губами ему навстречу. Легко свихнуться с таким рабочим графиком как у них. Матвиенко иногда подкидывает его до дома. В этот раз тоже. Они садятся в машину, рычит заведенный мотор, а Сережа то и дело смотрит на Позова, будто хочет что-то сказать. — Сереж, — говорит Дима, — если ты ещё раз извинишься, я тебе въебу. — Ладно, ладно. Они оба с каким-то облегчением тихо смеются. По пути домой Дима звонит жене, сообщает, что он скоро будет. — Сережа меня везет. — Зови его к нам на ужин, — слышно из трубки веселый Катин голос. Дима с Серёжей встречаются взглядами. Матвиенко, выворачивая руль, делает умоляющее лицо и мотает головой. Меньше всего ему хочется лезть в чью-то семейную идиллию. Ещё меньше — в Димину. — Он занят, — говорит, улыбаясь, Позов. Когда машина тормозит у его подъезда, Дима хватается за протянутую для рукопожатия руку Сережи и быстро подается вперёд, прижимаясь к его губам своими. Матвиенко отвечает, и поцелуй уже настоящий, не шуточный. Позов отстраняется быстро, и, облизнув губы, говорит: — Теперь мы квиты. Один-один. Он выходит и быстро идет к подъезду, и ни разу не оборачивается. Сережа смотрит ему вслед обалдело. Во рту остается горький привкус крепких сигарет, которые курит Дима. Вообще весь он как будто остаётся здесь, со своим запахом, колючим подбородком и звуком дыхания, но на самом деле он сейчас уже, наверное, открывает двери в квартиру, и кружит на руках дочку. Сережа едет домой, и всю дорогу брови его удивленно подняты. Когда он дома проверяет телефон, там, среди прочих, сообщение от Поза: "Извиняться за это не буду". Он хмыкает. И они все ещё друзья. Третий поцелуй случается под новый год. У них что-то типа корпоратива. Напившиеся до легкой степени невменяемости, они вдвоем вываливаются на улицу покурить. А там — снег, огромными белыми хлопьями, как в фильмах про Рождество. Позов угощает Серёжу сигаретой, какой-то красивой дорогой сигаретой из коричневой бумаги, а тот говорит слегка заплетающимся языком: — Спасибо, Димка, ты настоящий друг. Я тебя так люблю. Дай я тебя поцелую. Он привлекает Диму к себе, схватив руками за щеки, и целует мокро, с языком. Позов, наверное, отстранился бы, если бы был хотя бы немного трезвее. Он хватается за его плечи и целует тоже. Снег щекочет кожу лица, падая и тая на ней. У Сережи на волосах оседают снежинки — огромные и красивые. Мир вокруг них медленно сияет огнями и кружится, не прекращая, будто они внутри снежного шара. Они отлипают друг от друга и, задыхаясь, смеются, долго и пьяно, утыкаясь друг другу в плечо. Вспоминая это на следующее утро, Дима хватается за голову. Голова, конечно, болит, но это не самое страшное. Почему-то именно сейчас он задумывается, что это пиздец, и определенно уже не ничего не значащие шутки. Ему хочется написать Матвиенко, чтобы спросить, но он сам пока не знает что. В итоге спрашивает о самочувствии после вчерашнего, потом что-то язвит, Сережа язвит в ответ. За окном идет такой же снег как вчера, а на Диму слегка обижается жена — за то, что вчера так нажрался. Он откладывает телефон и идет в душ. Потом они едут в тур, и в одном из городов... Нет, совершенно точно в Саратове, они пьют, потом пьют и играют в "я никогда не" как будто они школьники на вписке, потом Сережа дрочит ему на неудобном гостиничном диване, а за стеной сидят Арс и Антон, и, дай бог, ничего не слышат, потому что Дима закусывает губы до боли, чтобы не издать ни звука. На этот раз он не так пьян, как тогда, и уж точно хочет этого, а Матвиенко обхватывает рукой оба их члена так, будто делал это раньше очень много раз. Ну и пусть, ну и черт с ним, по крайней мере, Позов не так уж удивляется этому. Потом он молча уходит в душ, а когда возвращается, Сережа уже спит на своей кровати. Остаётся только тоже лечь и провалиться в сон. И всё. Дима даже не успевает ощутить в полной мере чувство вины за то, что изменяет жене. Просто не успевает осознать, потому что кроме трех поцелуев и одной совместной дрочки ничего не было. А потом она предлагает развестись. Они сидят на кухне, каждый читает что-то свое в телефоне, и вдруг она окликает его. — Дима. — М? — машинально откликается он, не поднимая глаз. — Дим. Она дожидается, пока он поднимет глаза и говорит: — Нам надо развестись. На один кошмарный миг Позов думает, что она обо всем узнала. Но дело, конечно, не в этом. И Дима, которого до этого самого момента вроде как все устраивало в его семейной жизни, неожиданно для самого себя говорит: — Да, наверное, ты права. Иногда так бывает, что люди расходятся без ссор и скандалов, потому что просто проходит любовь. И заканчиваются казавшиеся идеальными отношения. Его новая однушка даже спустя полгода после развода выглядит как съемная квартира или номер в отеле. Пустая, неуютная, какая-то чужая. Он просто приходит и спит там, иногда пьет, но чаще просто ест что-то очень легко приготовляемое и сидит на кухне с ноутбуком. Ему нравится квартира Матвиенко, обжитая и по-своему уютная, он проводит в ней не один вечер, иногда даже остаётся, а иногда... Дожидается, когда Сережа заснет, вызывает такси и тихонько захлопывает входную дверь. А жизнь идёт своим чередом, сменяются времена года, после тяжелой и затяжной зимы наступает весна, и курить на улице снова приятно, а не мучительно, и можно носить обувь на тонкой подошве... Матвиенко строит дом, ругается с рабочими, бросает курить, катается в отпуск на Бали, прокалывает ухо, немного набирает вес, красит машину в шикарный фиолетовый цвет, придирчиво разглядывает в зеркале седые волосы в бороде, заводит романы, пьет и ведет ночные стримы в инстаграме. И да, иногда пьяным пишет Диме и просит приехать. А тот не отказывает. Дима Позов бегает в загс оформлять бумажки о разводе, много пьет, потом пьет меньше, забирает дочь из детского сада по субботам, начинает ремонт в детской своей старой квартиры, курит на балконе дорогие сигареты из коричневой бумаги, ведет свой канал про футбол, по привычке продолжает носить кольцо на безымянном пальце и раз в неделю аккуратно бреет голову под короткий ежик. И да, иногда приезжает к Сереже по вечерам, и спит с ним, правда не до утра, а часов до трех ночи. Потом заказывает такси и лежит в темноте полностью одетый и смотрит на экран телефона в ожидании привычного уведомления — ваше такси прибыло. Матвиенко просыпается, смотрит на него и молча отворачивается. Дима садится в такси, приезжает домой и, не включая света раздевается и ложиться в кровать, стараясь уснуть раньше, чем почувствует себя мерзко. Он чувствовал вину и отвращение к самому себе, но сделать ничего не мог. Как будто ночью можно что угодно, а проснуться утром в одной постели с Сережей нельзя, будто дневной свет сразу осветит неудобную правду, правду о том, что он, Дима Позов, будучи почти сорокалетним, просрал все в своей жизни, потерял семью, жену, и трахается с мужиком, с которым им потом выступать на одной сцене.

***

Однажды они вместо секса всю ночь смотрят футбол, потому что Сережа опять позвонил, Дима приехал, но только потом вспомнил о каком-то важном матче. С возгласом "блять" он бросился к телевизору. Хорошо, что сам матч ещё не начался, только комментатор что-то говорил своим преувеличенно бодрым голосом. — Может пива тогда? — предложил Матвиенко. — Давай, — обрадовался Дима, принимая из рук Сережи холодную банку. Сам Матвиенко пить не стал, только сел рядом на диван. Он до прихода Позова уже начал банкет и выпил чуть ли не всю бутылку вина. Сережа ничего не смыслит в футболе и никогда им не интересовался, но когда Позов начинает эмоционально, но терпеливо объяснять ему правила, ему впервые правда хочется понять, хочется заразиться от него этим азартом болельщика. Наконец он устраивает голову на плече Димы, пока тот пространно рассуждает о том, какие шансы у команд пройти в полуфинал.

***

— Да какая тебе разница... — Позов трет переносицу пальцами. — Знаешь, Дим, кто ещё съебывает незаметно по ночам? Девушки, которых ты подцепил в баре. И когда она вот так исчезает, это означает что ей или не понравилось, или она не хочет продолжения знакомства, потому что для нее это было на одну ночь, так, скрасить одиночество. А нахуя ты это делаешь, я понять не могу. Ты что, надеешься, что если уйдешь, я наутро просто не вспомню, что мы потрахались? Или в чем твоя логика? Позов молчит. Не может же он объяснить Сереже всю эту хуйню из своей головы, сказать, что ночь одно, а утро — совсем другое. — Да сука, — продолжает Сережа раздраженно, — извини, пожалуйста, что мне не похуй на это. Я хочу знать, что с тобой не так. Почему каждый раз, блять, одно и то же... — Так нахуй ты мне звонишь, если тебя что-то не устраивает? — повышая тон, зло говорит Дима. На несколько секунд повисает тишина. — Да я и сам думаю, Поз, и понять не могу, — медленно говорит Сережа, сжав зубы. Тишина в салоне тяжёлая и почти осязаемая. Дима успевает пожалеть о сказанном. Но извиняться не собирается. Когда становится ясно, что продолжения у разговора не будет, и просто так сидеть молча в машине глупо, он говорит: — Ладно, пока. И открывает дверь машины. — Пока, — равнодушно бросает Матвиенко, глядя на собственные руки, сжимающие руль. Дима закрывает дверь и идет к подъезду. Автомобиль сзади него срывается с места так быстро, как будто Сережа опаздывает на невъебенно важную встречу.

— А че ты так Серёже не сузил рамки... Шесть с половиной лет назад? — улыбаясь проговорил Позов, рукой ткнув в сторону Матвиенко. — Я не знал, что меня вообще кто-то слушает... — Сереж, вот давай так шутить, чтобы никого не трахать. — А я давно уже никого не трахаю.

***

Позов лежит на кровати, не включая света, и курит. Красноватый огонек сигареты против безапелляционной густой синевы сгущающихся сумерек — совсем скоро она победит, и Дима останется в темноте. В комнате зябко, но он не встает закрыть окно. Он смотрит на телефон и хочет позвонить Матвиенко. Он не пьян, он хочет сделать это абсолютно осознанно. Он говорит сам себе — вот кончится сигарета, встану, закрою окно, сделаю себе кофе, поем что-нибудь, и не буду думать о всякой хуйне. Но когда сигарета, тлея, обжигает пальцы и он роняет ее в пепельницу, Позов не встает и не идет на кухню. Он берет в зубы новую и ищет в телефоне контакт — Серега. Нажимает и, куря, слушает длинные гудки. Сережа Матвиенко никогда не отвечает на звонки, но Дима не сбрасывает, будто ожидая, что звонок сбросится сам, и в трубке раздастся "Абонент не отвечает". Голос мог бы ещё добавить — потому что не хочет вас слышать. И видеть не хочет. И идите нахуй. Наконец, когда Позову уже надоедает слушать гудки, и он отнимает телефон от уха, в нем раздается голос. — Да? — хрипло отзывается в трубке Матвиенко. Позов почему-то теряется и молчит. — Че хотел, Поз? — Приезжай, а? Теперь приходит очередь Сережи замолчать. — Блять, — наконец выдыхает он, — Дим. Иди ты нахуй. — Обязательно, ты только приезжай, — устало язвит Дима и кладет трубку. Когда спустя пару часов Сережа все же приходит, Позов не удивлен. Если бы он не пришел, он бы не удивился тоже. Эта встреча — обоюдное признание в собственной слабости, в несостоятельности своих принципов. Дверь открывается, и они смотрят друг на друга. — А я думал ты бухой, раз звонишь, — наконец ухмыляется Сережа. — Как видишь, пока нет. Исправим? — Дима пожимает плечами. — А что, со мной только бухим можно? Иначе противно? Он уже однажды задавал этот вопрос, но, возможно, сам не помнил он этом. Дима сжал губы и посмотрел ему в лицо. — Мне с самим собой противно, Сереж, ты тут ни при чем. Матвиенко хватает его за шею, целует напористо и грубовато. Он всегда целуется так, будто заранее уверен, что его попытаются оттолкнуть. Дима носит очки вместо линз, когда он дома. Это как будто возвращает в прошлое — когда они впервые поцеловались, на носу у Позова были очки. В темноте прихожей Сережа на ощупь снимает их и кладет на комод. — Или ты щас ниче не увидишь? — хмыкает Матвиенко, сжимая руку на ткани его домашних штанов. — Ну член-то допустим увижу. Свой. Насчет твоего не уверен. — Вот ты сука, Поз, — Сережа беззвучно смеётся ему в плечо, только плечи трясутся. — Ладно, не плачь, — говорит Позов, — если не увижу, буду действовать на ощупь.

***

Сережа открывает глаза. Свет раздражает, голова болит, он, морщась, поворачивается на другой бок, чтобы снова наткнуться на вторую половину кровати, слегка примятую, но вызывающе пустую. — Сука, — выдыхает он сквозь зубы. Матвиенко встает, идет на кухню, и жадно пьет воду. Когда сзади хлопает балконная дверь, он, чуть не выронив стакан, громко матерится. На его кухне как ни в чем не бывало стоит Позов. Он весь какой-то бледно-серый, как падающий из окна за его спиной свет. — Ты че тут делаешь? — Я? — отстраненно говорит Дима, — Курить ходил. — Я же слышал ночью, что ты опять съебался. — Ну, — он разводит руками, — Я вызвал такси, сел в него, и понял, что не хочу к себе ехать. Тогда я попросил таксиста высадить меня, дал ему денег в благодарность и несколько кварталов шел обратно к тебе. Пришел, лег спать и... — Ты че угараешь, — перебил его Матвиенко, — Тебе сколько лет, тварь ты бородатая, пятнадцать? Дима стоял, обхватив руками плечи, в своей серой футболке и с каким-то особенно отстраненным лицом. — Где-то между пятнадцатью и сорока, Серёж. Может кофе выпьем? Башка болит. А дальше? А дальше в целом ничего, кроме закономерного положения вещей, к которому они оба шли достаточно долго.