Раны затянутся вскоре у сливы в цвету

      Мэй сгибает разодетую ветвь, как собственную худую спину в каждом из танцев от будней окия до Праздника Красоты: упругой, грозящей надломить дугой, но бережно-бережно, зная точно, до какого мгновенья безопасное выпрямление всё ещё будет смотреться изящно. По лепесткам, безупречно круглым, как вышитые на рукавах мужа триединые символы, ведёт пальцами невесомо, словно трогает их дыхание. Красные цветы будто ещё пуще набухают ей навстречу — пышные купеческие дочери.       Император разглядывает супругу уже некоторое время. Не со свойственным поэтам изломанным трепетом, а с по сей день неудовлетворённым любопытством полководца. Савада выводил в углу очередного указа точным, куда более привыкшим к мечу движением хвост составляющего основу его имени «горного ручья», но услышав, что шёлковый шелест отдаляется, отложил кисть и проводил Мэй взглядом. Она отошла недалеко, к отяжелевшей водопадом соцветий сливе, но, вдохнув её густой аромат, будто пропала для этого мира, вся ушла в благоговение перед совершенством.       Слива всегда зацветает первой, и в этом году ветви самого старого в малом саду дерева взорвались красным ровно в первый день весны. Ещё вчера, в Сэцубун, по ступенькам всех домов и храмов стучали жареные соевые бобы, прогоняя из нового года злых духов, а сегодня слива уже пахнет на весь мир. Мэй щекочет ноздрями щекочущую её в ответ пыльцу и выдыхает вымученное счастье. Не пройди она то на высоких подошвах, то на мохнатых лапах этот путь, её саму, как майко, могли бы пригласить вчера разбрасывать на удачу бобы, и ряженные в рогатых они селяне вызывали бы только смех. Сегодня же, не смотря на давшуюся столькими кровями победу, от одного воспоминания о мертвящем отражении в луже горло сжалось, как беззащитный лисёнок, и только вдохнув первые распахнувшиеся цветы, Мэй наконец успокоилась.       Самая странная на свете гейша рассматривает округлые лепестки, подмечая доступное только воспитанным в безупречном вкусе. Нет, это, всё же, не совсем красный. Густо-розовый, будто из соцветий выжали первую кровь. Мэй прикрывает глаза. Восстание, битва с Привратницей, десятки смертей встают перед ней со всей дрожащей живостью, тянут к ней руки с острыми запястьями… Она торопливо распахивает веки. Нет, всё это уже неправда. Правда теперь — только эта приземистая слива. Строки слетают на язык сами по себе, будто Мэй им и не нужна вовсе:

Кровью вчера Обагрялась трава. А сегодня Красная только весна.

      — Красиво.       Мэй и не заметила, как муж подошёл вплотную. Смутившись, склоняет голову:       — Господин. Прости, я не слышала твоих шагов. Сливовый цвет поманил меня своим запахом. Я сейчас же вернусь к делам.       — Мы же договаривались: наедине Ясухара.       Вместо того чтобы сдержанно кривится в недовольстве, губы Савады открыто улыбаются:       — Дела успеются — сейчас только утро. А вот твоих стихов я давно не слышал.       Мэй теперь и сама слегка улыбается, польщённая:       — Так, может быть, продолжишь за мною, господин?.. Ясухара.       Он мягко смеётся, подставляет ей широкое плечо, чтобы хромой ноге не было больно стоять на неровной почве:       — Ты же знаешь, Мэй, я не силён в поэзии. Я свои стихи напишу, если придётся, лишь перед сэппуку.       Взошедшая на трон лиса вновь грустнеет. Масамунэ, к счастью, себя не убил, но без него и впрямь порой одиноко. Муж прав: ронин бы живо её строчки подхватил. Сколько раз они в дороге, непонятной для остальных забавы ради, сцепляли строфы в рэнку? Сейчас бы Масамунэ добавил что-нибудь такое:

Раны затянутся вскоре У сливы в цвету.

      А она бы, оттолкнувшись от его двустишия, повела бы дальше:

Словно омывшись от крови, Белою вишней Она обернётся.

      Вчерашний сёгун так не умеет. Зато у него на диво споро получается, взяв ладонь Мэй в две своих, пустить тепло по её жилам, стоя настолько близко, защитить её идущим от него духом бесстрашия, успокоить едва уловимым запахом, свойственным только сильным мужчинам. Он склоняется к ней, хрупкой, головы на полторы до него не доросшей, большим пальцем заходит за край широкого пояса и шепчет почти неприлично:       — Ветер поднялся. Не хочешь ли вернуться в покои и надеть что-нибудь потеплее?       Мэй улыбается, больше не таясь, совсем по-лисьи. Тонкие пальцы, пробежавшиеся прежде по богатым ветвям, ласкают кайму его косой горловины и, скользнув за отворот, касаются крепкой груди. Достойные лучшей гейши слова дышат в шею возлюбленного сёгуна, искушают искренностью:       — Конечно. Но это будет разумно только после того, как ты меня разденешь.