Твои лучи моего падения

POV Шэ Ли       Рыжий, Рыжий, Рыжий...       Не ты ли, случаем, написал эту музыку?       У тебя всегда был этот стержень.       Эта ебаная фактура. Стиль, выделяющий тебя из сотен недостойных. Без твоей мелодии в этой песне останется лишь вульгарный, немощный звук.       Под моим гнётом ты рос как цветок, что пробивается сквозь асфальт; тянется к источнику света, пускает свои корни. Укрепляется и становится сильнее.       Хотя на деле ты даже не цветок. Ты булыжник.       Грубый и неотесанный. Из года в год проходивший огранку.       Я всё ещё хочу оторвать от тебя кусок и сжать в ладони твою тёплую плоть, пока она не раскрошилась, пав на землю вместе со всеми твоими планами, размышлениями и надеждами.       Это то, что у тебя невозможно отнять.       Ты полон этой жизни, ГуаньШань.       Я же... Я мёртв. Бесповоротно и необратимо.       Живой труп, определённый в изолятор.       Чувствую, как гниют кончики моих пальцев.       Хотя больше всего, конечно, гниёт моё сердце.       Оно вздулось и мешает мне дышать, колотит по грудной клетке и вырывается наружу.       Оно твёрдое. Оно — лишний орган в моём теле.       Теперь сердце поддерживает жизнь только для того, чтобы раз за разом проигрывать в голове ненавистную мелодию, написанную твоей рукой.       Думал ли ты обо мне, когда писал её?       Полагаю, жеманный голос, что будто бы назло затмевал твоё детище — голос Цзяня; иногда он пишет ваши бездарные песенки, а временами его сменяет Тянь да подпевает где-то в сторонке.       Почему? Да потому что такой же пустой и приторный. Самый настоящий перефотошопленный вдоль и поперёк пацан, что слез с рекламного баннера Дохрена-Мужского-Геля-Для-Душа.       В нём всего, если честно, дохрена. Силы тоже.       Бьёт с таким оттягом, что зубы и в принципе нижняя часть лица превращаются в кашу.       Бьёт, а потом одними только пальцами с корнем вырывает твой лабрет под нижней губой, да так, что кровь фонтанирует в этих багровых огнях нерастраченной ярости.       Спасибо на том, что вырвал его с первого раза, не заставив корячиться от хоть и притуплённой, но всё же неистовой боли.       Согласитесь, когда по вашему подбородку стекает нечто тёплое, вязкое и противное, а вы, обессиленно харкаясь, ничего не можете с этим поделать, ощущение не из приятных.       Благо, с тех пор немало воды утекло, и все раны затянулись, даже мой сраный пирсинг.       Предпочитаю делать его самому себе самостоятельно.       Мой девиз: «Глаза слезятся, а руки делают», а если быть точнее, его придумал Ронг, когда я в наказание заставил его смотреть на то, как я, видите ли, «причиняю себе боль».       Ронг из праведных ребят.       Ронг не любит насилие. Он добрячок.       Он щурился всякий раз, когда я наносил удары, но, гад, терпел все мои выходки и вёлся на мои самые изощрённые хитросплетения.       Интересно, как он там?       Даже жаль, что меня сюда упекли.       Даже, блин, не помню за что. По идее, меня могли положить за какую-нибудь пакость, что зовётся уголовно-наказуемой, и теперь я лежу в горизонтальном положении не в карцере, а в палате.       Так мило.

***

      Через день я уже спокоен и непоколебим, как самый примерный и благоразумный, мать его, гражданин.       Курю, спрятав смолящую сигарету под длинным даже для меня рукавом.       По невнимательности и общей расслабленности, которую разогнал по организму никотин, не замечаю, как она немного прожигает ткань.       Черт.       Нас вывели на прогулку и даже не следят за тем, что мы делаем.       Санитар Лао иногда таскает мне сигареты. Думает, что я на самом деле жертва своих родителей, и все слова обо мне — ложь.       Тем лучше... Они понемногу теряют бдительность.       На улице поют птички, светит солнце, вся хуйня...       Я люблю солнце, но порой оно начинает изрядно припекать, ровно также, как продолжает жечь долбаное сердце.       Нет, не ищите романтики в моём рассказе. Её тут не будет.       Сердце жжёт и медленно пилит мои рёбра. С них летит стружка, а мой организм потихоньку превращается в помойку.       Меня терзает затаившаяся обида.       Хочу, как нынче модно говорить, закрыть Гештальт.       Мне это пойдёт на пользу, и Рыжему, кстати, тоже.       Вот бы выбраться отсюда да попасть на их жалкий концертик.       Слыхал, несмотря на активность в творчестве, группа в последнее время терпит волны хейта. Нехуй доверять написание слов и ответы на интервью Цзяню И.       Это хорошо... Очень даже хорошо.       Значит, возможно, людей на концертах немного поубавится.       Значит, будет легче одарить Шаня парой-тройкой ласковых. Выразить любезность.       Поднести нож к горлу и почувствовать, как он глухо нервно сглатывает, а затем одним ловким движением сложить его обратно и рассмеяться, пока рыжий бунтарь уже будет пытаться выгнать меня взашей.       Нет, вы не ослышались. Гордый засранец не будет орать: «Охрана!». Он выгонит меня сам, ну а я не отступлю.       Если повезёт, даже потрогаю шрам, что оставил ему тогда раскалённой цепью. Покажу свой.       Напомню ему о том, почему он такой особенный. Почему, если смешать мою кровь и его кровь, выйдет совершенно идентичная по составу субстанция.       Я ничего не забыл. Я помню, как обещал, что мы встретимся. Вот теперь и встретимся.       Никакие транквилизаторы не способны перебить это свежее, как ебаный майский ветер, воспоминание.       Всё внутри покрывается блаженной истомой.

***

      Мои мысли перебивает неразборчивый рёв тайца, хрен знает как попавшего сюда.       Этот малый нередко следует за мной, появляясь в самых неожиданных местах, но кто я, чтобы этого бояться?       Он выглядит настолько плохо, будто его юзали как бесплатную рабочую силу. Даже хуже, чем я.       Сейчас он моя бесплатная боксёрская груша — отвесишь хороших тумаков, а он в силу лютых дефектов речи и психического расстройства не сумеет адекватно пожаловаться. Прелесть.       Этот идиот совсем как ребёнок. Сейчас он, к примеру, мычит, тупо уставившись на меня и пуская слюни.       — Что тебе? — язвительно киваю я. — Хочешь завести очередную интеллектуальную беседу?       — У-у-у! — не унимается таец.       Через минуту-другую меня начинает трясти, но виду всё-таки не подаю.       Если я, словом, рассеку ему щеку случайно найденным в траве ржавым гвоздём, персонал этого не оценит и контроль за мной усилится.       Оставлю все выходки Рыжему. Награжу его сполна.       Надеюсь, он тоже чем-нибудь меня одарит.       Пока надеюсь, мой товарищ по несчастью не отстаёт и настырно указывает в сторону здания, где нас держат.       Я так погрузился в свои мысли, что не заметил, как все дружно высыпались наружу, ибо произошло что-то значительное.       Поломка, утечка газа, возгорание... Хуй разберёшь.       — А ты порой бываешь не бесполезен, — скалюсь, а затем бью тайца под дых, чтоб больше не шумел, чтобы скрыться где-то в тени.       Игра начинается.