Принцесса

      День рабочий давно закончился, но Юрий не спешил закрывать кабинет и сдавать ключи. Куда торопиться-то? Домой, к старикам? Были у Шарока деньги на самый модный и дорогой ресторан, где легко можно расслабиться и забыться, но сегодня ничего этакого не хотелось. А хотелось посидеть и подумать в тишине, когда ничего не отвлекает. Да и вообще Юрий так и не привык за эти годы к блеску ночной столицы, не его это. Не привык, в отличие от тех, кто родился и рос в атмосфере вечного праздника, как их старая компания. Как она.       Принцесса... Так часто называли Лену Будягину друзья и одноклассники - с теплотой и восхищением; за красоту, интеллигентность и манеры. Так мысленно называл её и Шарок - с иронией, за оторванность от реальной жизни. Хотелось бы вырвать из сердца проклятый "левантийский профиль", как бабы рвут сорняки на огороде, но тут он был бессилен и злился - и на себя за эту непонятную больную слабость, и на её.       Чем в своё время привлекла его Будягина, что до сих пор он оторваться в мыслях не может? Красива, но мало ли красивых девчонок вокруг? Покорная, мягкая, ласковая... Какое-то время сперва это было удобно, но потом стало раздражать. Он девок с огоньком любит! На первых порах Юрий рассматривал Лену как свой шанс на лучшую жизнь, зять наркома - это звучит гордо! Но сначала он не ко двору пришёлся семейке сановных большевиков, а потом сам Будягин попал в опалу, и Юрий, уловив, куда ветер дует, вовремя соскочил с чистоплюйской семейки. Навязчивое внимание Ленки прямо-таки душило его.       Поначалу, тут Юрий не лукавит перед самим собой, интерес такой девушки льстил ему. Советская принцесса, дочь новых "хозяев жизни". И как бы ни хотелось, не мог Шарок вспомнить о Будягиной ничего плохого, даже сейчас, когда они уже не вместе.       Тяготился Юрий совершенством наркомовской дочки. Культурная, деликатная... Будто бы в безмолвный упрёк ему, чудовищу. Никогда не выразила своего недовольства ни жестом, ни взглядом, ни голосом. Не то чтобы ему, Юрию, это было нужно, бабские истерики-то, но он бы, казалось, любил Ленку пуще жизни, если б была она чуть попроще... Тут ногой топнуть, там прикрикнуть, ведь давал же он повод не раз! Даже и пощёчину стерпел бы! А так, бывало, гладит он фарфоровую белизну её груди и понимает, что не с ним Ленка, хоть и сопит влажно в самое ухо, и обнимает его тонкими, как ивовые веточки, руками, ничего тяжелей кофейной чашечки не подымавшими... Принцесса! Сплёвывал каждый раз с раздражением от её вечной покорности и уступчивости, и извинений за всё подряд. Когда чуть было не случилось самое страшное, Юрка боялся не за неё - за себя. И когда услышал в телефонной трубке её слабый, но счастливый голос из больничной палаты, то чуть не закричал: ну почему она - такая?! Блаженная; неужели настолько любит его, Шарока, эта наркомовская аристократка? Где предел её всепрощения? Наступил, однако, и этот предел. Странная, ей-Богу: когда едва не искалечил, чуть не сварил заживо, простила, а обычная измена задела за живое, Вику не простила ему. И снова: интеллигентно, по-благородному, не голосила по-бабьи, четыре слова всего сказала: "Со мной так нельзя", - и ушла. Ушла навсегда. Вздохнул облегчённо Шарок, лишь привычно сплюнул с досадой: "Принцесса!" Даже лучше, что сама ушла, не надо было думать, как разорвать давно тяготившую его связь. Тут и папка-дипломат не поможет, не захочешь ни карьеры, ни влияния, ни богатства, когда не знаешь, с какого боку подойти к этой чистенькой мадонне. Баб Юрий презирал: и Вику-поблядуху, и Нинку - ожившую газетную передовицу, и многих сексоток, которые так легко доносили в НКВД на тех, с кем недавно жарко стонали в койке. А Ленка... Не для него она, но Шарок не сразу это понял. Отойти бы вовремя, не мучить незлую, в общем, девку, кабы знать, что другой она не станет даже из любви к нему. Оно и хорошо, что не женился. При прислуге выросла (сейчас они домработницами называются), ни к какой работе допущена не была. Барынька, кофе сварить да салфеточку вышить, ну и на пианино ещё какую-то классику мудрёную сыграть - не то его жене надо!

***

- Ну ты скажи, Сашка, как в рабоче-крестьянском государстве появляются такие? Принцесса! - умные насмешливые глаза Глеба приняли какое-то очень нежное выражение. - Я хочу на руках её носить, не давать поднимать ничего тяжелее букета роз! Я ещё когда на почте первый раз её увидел, то сразу понял раз и навсегда: это Она! Любит, не любит - дело десятое, главное - спасти от этих страшных шпал, увезти! Мужики крепкие за месяц-два доходят на железной дороге; я как узнал, то в глазах потемнело, хотел всех её начальников перебить - сами, уроды, таскайте... - Шпалы сейчас, как ты говоришь, дело десятое, - грустно вздохнул Панкратов. - Тут от другого спасать надо, не медля ни дня. Оппозицию-то, сам знаешь, под корень вырезают, а тут ближайшие члены семьи Будягина... - Сплюнь! - выкрикнул Глеб и нервно постучал костяшками худых музыкальных пальцев по сосновой столешнице. Саша не стал иронизировать и поспешил успокоить приятеля: - Ладно, дотерпели уж, завтра будешь на руках носить. Лена это заслужила, в кои-то веки...

***

1941, Карлаг - Эй, ты, прынцесска! Красотка! Ну Ленка, не слышишь, что ли? Будягина! Ты что сидишь, посылка тебе! На почту дуй! - нагловатая, но беззлобная "бытовичка" бесцеремонно схватила соседку по нарам за плечо, досадливо скривившись: длинный холёный ноготь зацепился о толстую ткань бушлата и треснул. Лена подняла глаза. - Какая посылка, Женя? Я не жду ничего, не знаю, остались ли те на свободе, кто мог бы мне что-то прислать. - Так вот на почту иди - и узнаешь! - резонно заявила бойкая Женька. Пышнотелая, кудрявая, громкая Женя попала в лагерь за растрату на производстве, она сразу взяла Лену под своё покровительство. - Вместе пойдём!       Отстояв долгую очередь, вернулись арестантки в барак с небольшим фанерным ящиком. Никакой ошибки нет, посылка на имя Будягиной Елены Ивановны. Из Москвы. Варя?..       В посылке оказалось несколько увесистых плиток шоколада. Женя выразительно присвистнула: - Во живёт Москва, ты глянь! А мы на магаре́ сидим с воблой пересоленной! - Возьми себе, - улыбнулась Будягина. - Что, даже не попробуешь? - удивилась Женька. - Это же твоя посылка! - Не хочу привыкать, - сказала Лена. - Не знаю, от кого это, и не уверена, что будет ещё. - Сохрани её, - внушительно сказала Женя. - Мало ли, обменять чего, или совсем сил не останется на кирпичах. - Тогда пусть хранится у тебя, надёжней будет, - настояла Лена. - Одну только заберу, я в соседнем бараке видела Соню Радек, совсем неважно выглядит. - Ну, это ваши дела партейные, - махнула рукой Женька. - Обожди малёха, я тож в седьмой сгоняю.       Когда Лена уже выходила, спрятав плитку шоколада в карман, Женька добродушно проговорила: - Прынцесска наша...

***

1941, Москва       Узнав об аресте и дальнейшем приговоре Лены Будягиной, Юрий Шарок в первый момент растерялся. Когда они расстались, он знал, что Ленка всё равно где-то там живёт, ест, книжки свои почитывает, работает (служит, точнее!), гуляет. Но проработав уже достаточно времени в НКВД, он знал - попасть на Лубянку всё равно что на тот свет; шансы выйти назад ничтожны, и от этого ему было совсем не по себе. Повинуясь какому-то необъяснимому порыву, отправился Юрий на почту. Въедливая тётка, худющая и длинная, как жердь, не хотела оформлять посылку без указания его личных данных, пришлось ткнуть под нос удостоверение, так сразу сникла, руки костлявые затряслись. И правильно, бойся! Не хватало ещё, чтобы до начальства дошло. Больше он никаких посылок отправлять не будет, и напоминать о себе другим образом Будягиной не будет. Как, интересно, арбатская принцесса отнесётся к частичке прежней московской жизни, если она дойдёт до неё? Впрочем, это последнее, о чём стоит сейчас думать... В тот же день Шарок попросился на фронт.