Молчание.

–Ну и что это было? В его голосе звучала грубость. Мне не понравилось, но улыбкой тут ничего не поправить. Я уставился в пол, как делаю в таких случаях. Стоило дать им с Евгением больше времени провести вместе, я наверное, обидел Ярика. — Ярик, прости... — Не называй меня так! — Резко прервал он меня. — Я Ярослав. На крайняк Яр. — Прости. — Я не понимал, почему он запретил так говорить. Вс семья называет его Яриком. — Больше не буду. — А что с Евгением? — продолжил он, делая два шага мне навстречу. — Ну-ка, давай, потрудись ответить? С каких пор он ходит к тебе? — Я совсем не хотел, что бы он приходил ко мне, он сам пришел, правда. Прости меня, пожалуйста. — Я сделал несколько шагов в свою комнату, боясь, что он меня ударит. Ярик схватил меня за шкирку, и притянул к себе. У меня бешено колотилось сердце, я напрягся и приготовился к сильной пощечине. Рука замахнулась надо мной, я зажмурился, но удара не последовало. Когда я открыл глаза, одна рука всё ещё держала меня, но в глазах читалось, что бить меня не будут. Он молча отпустил меня и отошёл на пару шагов. — Да что ж ты такой шуганный... Я ведь тебя не ударил. — Мог бы. — Тихо сказал я, отходя поближе к рассаде. — Хорошего ты обо мне мнения. — Едко фыркнул он. Я остался один в комнате. Он закрыл дверь, выходя. За окном пели птицы, и я, распахнув его, высунулся наружу. Было тепло, пахло свежим воздухом, и ещё чем-то сладким. Видимо, бабушка что-то готовила, и ветер принес запах мне в комнату. Мне было жаль Ярика. Он многое для меня делает, а я этим пользуюсь. Надо извиниться. Я безнадежно включил музыку на магнитофоне. Флешка, оказавшись в разъёме, вошла туго, а магнитофон, найдя материал, зашипел и затрещал. "Пожалуйста, не умирай. Или мне придется тоже" — жалобно напевал голос в магнитофоне. Я взял пилочку, лежащую у меня не совсем по прямому назначению, и подковырнув ею западающую кнопку переключения вперёд, ненадёжно починил приборчик. Он запел лучше, и я ткнул на только что отремонтированную кнопочку. Распознав "Перемотку", я зажёг одну палочку благовоний. Это флешка, как выяснилось, с пост-панком. Земфира у меня на каждой флешке. Неприятный осадок оставался от нашего разговора. Я всё же должен извиниться. Чтобы не откладывать дело в долгий ящик, я вышел из комнаты, закрыв дверь, и постучался в комнату напротив. — Заходи. — Бросил голос за дверью. Я послушно открыл дверь и заглянул в помещение. Ярик сидел на полу, поставив на колени ноутбук. Скорее всего, он играл во что-то. Я подошёл к нему и сел рядом. — Ну и зачем ты пришел? — спросил он. — Я хотел... — Я нервно сглотнул. — Попросить прощения. — Проси. — Сказал он, откидываясь назад. — А за что, если не секрет? — За Евгения. — Не извиняйся. — Недовольно фыркнул он. — Пойдем на кухню, выпьем чаю? — Конечно. Иду ставить чайник... — я вышел из комнаты, забыв получить его одобрение, и спустился на кухню. Окно было открыто, и сюда пробрался рыжий кот. Он ходил по спинке дивана, стоящего недалеко от окна, а кухню освещали теплые лучи солнца. Увидев меня, кот спрыгнул со спинки дивана и подбежал ко мне, начав тереться о ноги. — Эй, ты чего, тебя здесь быть не должно, — прошептал я коту, гладя его от головы к шее, — На улицу, приятель, на улицу. Рыжий ещё потерся о мои ноги, и мне стало обидно выгонять его. Поставив чайник, я достал из морозилки мороженную курицу и начал варить ему. На втором этаже послышалось, как открылась дверь и раздался голос Ярика: — Чай готов? — Нет, ещё не закипел. — Ответил я, стараясь говорить громче, заглушая мурчание кота. Наконец мясо сварилось и я выложил кусочки, мелко покрошив, на тарелку. Рыжий принялся за них с большим аппетитом, я отметил про себя, что его, наверное, не кормят. — Так вот, что у тебя тут за чай. — Едко отметил Ярик, судя по голосу, стоя в дверях. Я без резких движений обернулся на него; он прошел к плите и взял чайник (к слову, уже закипевший) и налил нам обоим кипятка в кружки. — Какой тебе чай? — спросил он меня. — Как обычно. — Ответил я машинально. Ярик усмехнулся и переспросил: — Какой тебе чай? — Трюфельный, — заметив растерянность брата, я добавил — Он лежит на полке со специями. Та, что сразу над плитой. — Он полез к соседней, где родители по приезде прятали алкоголь. — Нет, Яр, та, что правее. — Он открыл дверцу шкафа и перед ним предстали отряды специй. — Вооон там, за шашлычными. — Он взял обычный черный, и тут я встал, сказав: — Я лучше сам приготовлю, хорошо? — Я мог бы и сам, но раз уж ты так хочешь, готовь. — Закатил глаза брат. Приготовив нам обоим чай, я погладил кота, и он влез мне на колени, как только я сел. Наверное, его выкинули на улицу. Он ведь домашний и ласковый. И совсем не боится меня. — Давай оставим его? — попросил я брата. — Если он не уйдёт. — Хорошо. Я тебе не мама, чтобы запрещать. — Согласился Ярик. — Как назовем этого очаровашку? — спросил я, гладя кота по спине. — А это мальчик? — я, приглядевшись, кивнул. — Тогда... Эм... Давай Яшей. — Почему, если не секрет? — Ярик, Ян, Яша. У троих в этом доме имя начинается на букву "Я" — Ядвига... — промямлил я. — Почему мне вспомнилось это имя? — Не знаю. Вообще, при желании можно найти кучу имён на любую букву. Особенно на А. — Я и не заметил, как Ярик выпил полкружки. Он, хлебнув, спросил — Какие планы на выходные? Я не ожидал вопроса. Обычно он этим не интересуется, ему не нужна информация о том, где я, хоть пропади я на несколько дней. Его не интересует даже чем я увлекаюсь. Если бы мама не упомянула сдачу экзаменов в художку, Ярик бы и не узнал, что я рисую. Он не знает, что я пишу, не в курсе моей личной жизни. Он уверен, что у меня ее нет. — Да так, как обычно. — Уклончиво ответил я. — А к чему вопрос? — Да так, — передразнил он меня, — интересно стало. Повисло молчание. Яша сидел у меня на коленях, доверчиво вымывая мордочку, совершенно не боясь, что я его обижу. За это, пожалуй, я люблю животных. — Ты никогда не интересовался тем, что интересно мне. — От обиды сказал я. — Тот Ярик пропал лет семь назад. — А что ты хочешь? — вспылил брат. — Чтобы я как и ты, всю жизнь вёл себя как восьмилетний ребенок? — А я веду себя как восьмилетний ребенок? — нахмурился я. — Да. — фыркнул Ярик. — Ты и правда как маленький. Даже матом не ругаешься, с другими подростками не гуляешь. — К счастью, чай он уже выпил, потому что при жестикуляции он не выпускал кружку из рук, а клешнями махал он активно. — Разве это показатели?.. — я убрал Яшу с коленей и встал, собираясь помыть кружку. — Да ты не ребенок, ты амёба! — Воскликнул брат в сердцах. Я, крупно вздрогнув от его слов, выпустил свою кружку из рук. Она разбилась на пару крупных осколков, и я тут же бросился подбирать их. Моя кружка кофейного цвета... Она мне очень нравилась, она была моей любимой из всей посуды. Ее подарили родители, когда мне исполнилось одиннадцать. Я души в ней не чаял, следил, чтобы она всегда была чистая и без трещинок, прятал ее от остальной семьи, чтоб ее не разбили из-за неосторожности. И тут — на осколки. Да, крупные, но с нее уже нельзя пить, даже если склеить. Ярик растерянно повернулся всем телом, но дальнейших действий не последовало. Я порезался об осколок. Палец, разрезанный вдоль почти до мяса, сильно закровил, но я не выпустил куски стекла, от чего-то, боясь, разбить ее ещё сильнее. Собрав все осколки и ещё сильнее изрезав руки, я обернул их в полотенце, попавшееся мне под руку. Руки крепко сжали стекло до хруста, а на тряпке осталось багровое пятно. Стоило ли так переживать из-за кружки? Конечно нет, но было отвратительно неприятно, что она пойдет в утиль, так и не отслужив своё время. — Ян, давай мы тебе руку обработаем. — Обратился ко мне брат, но я словно не слышал его. — Принеси мне коробочку из моей комнаты. — Попросил я. — Нет, — отрезал Ярик, — я не буду способствовать твоему коллекционированию мусора. Я понес эти осколки к себе в комнату. Здесь всё ещё тлела палочка благовоний, всё ещё играл пост-панк. Я нашел коробку и уложил кружку там, сделав из полотенца что-то вроде подстилки, боясь, как бы кружка не пострадала сильнее. Вечерело. Я закрыл дверь в комнату, чтобы брат не стал заходить. Почему я такой неправильный? Я его точно обидел. Сначала тем, что отнял у него Евгения, а потом тем, что нагрубил... Я хочу разучиться злиться! Это бесполезное чувство — злость — не делает меня сильнее. Я от него только уязвимее. Если Евгения разозлить, то он может наводить ужас на окружающих своим холодным выражением лица, а я? А я амеба. Меня злость делает смешным и нелепым. И уязвимым. И я могу оскорблять чувства других, а потом, когда остываю я, злятся они, и мне приходится бегать и извиняться. В этом-то и есть вся уязвимость. Пахло в комнате восхитительно. Магнитофон напевал монотонным голосом с примесью грусти: "Помнишь, мы висели вместе? Ты раздевалась, а я смотрел". Здесь меня даже не возмущает мат, следующий после этих слов. Уложив коробку к остальным хранилищам драгоценного хлама, я облизнул большой палец, слизав с него много крови. На вкус оно никакое. Просто соленое чуть-чуть. У меня есть небольшой гемо-фетиш, и это делает меня странным в глазах других. Я ещё обязательно извинюсь перед Яриком, но не сейчас, потому что ему стоит остыть. Собрав длинные волосы в низкий пучок, я поставил мольберт. Обычно он стоит у шкафа, так как я рисую не постоянно. Листов оказалось предостаточно, что меня очень удивило. Сегодня я буду рисовать акварелью. Мне больше нравятся карандашные рисунки, но в них я практикуюсь постоянно, а умение рисовать в цвете мне нельзя терять. Пришлось спуститься в туалет, чтоб набрать воды. Ярик всё ещё сидел за столом, взявшись за голову руками. Если я сейчас подойду к нему, он может вспылить и обрушить на меня ещё больше гнева. Пускай остынет. Набрав воды в стеклянную банку на четверть литра, я собирался подняться к себе, ещё раз заглянув на кухню. Из-под челки, как мне показалось, можно было разглядеть скривленные губы, и я не уверен, но на стол вроде бы падали мелкие капли с его лица. Я оставил стакан в коридоре и подошёл к брату. — Пошёл вон. — Приказал он мне, всё ещё пряча лицо. — Мы поговорим завтра. Оставь меня в покое. Его настроение я списал на перепады настроения. Мы ведь подростки, кто знает, что у нас в таком возрасте в наших буйных головах? "В окнах напротив застыла ночь, а я опять боюсь выключить свет..." — занижая голос, пел магнитофон. Закрыв дверь, я сделал громкость меньше, и магнитофон затих ещё сильнее. На листе карандаш лёгкими, едва заметными линиями, набросал лицо. Я не собирался рисовать кого-то конкретного. Сейчас меня интересовал фольклорный персонаж — фавн. Дорисовав ему крупные кудри, рожки, дружелюбное лицо и флейту, я получил что-то такое светлое и приветливое, что мне захотелось встретить персонажа в жизни. Я выбрал все свои коричневые цвета и болотно-зеленый для фона. Потом, подумав, я положил зеленый кювет на место, не желая, чтоб рисунок как-то ободрялся. Пускай от него исходит теплая и уютная энергетика, не перебиваемая бодрым зелёным. Пучок распался, волосы осыпались мне на лицо. Фавн окрасился в теплый коричневый, приветливо глядя на меня с листа. Этот рисунок потеряется где-нибудь среди остальных, забудется, а потом, когда его обнаружат, он полетит в утиль. За окном начало темнеть. Дневные птицы сменились вечерними, наверняка уже повыбегали ежи, скоро наступят сумерки. О мою ногу потерлось что-то пушистое, я опустил глаза и увидел Яшу. Он, наверное, пришел, когда я набирал воду. Я погладил кота по голове и он мурлыкнул. Когда наступила ночь, я закончил рисунок, и свернув его в трубочку, закинул в тумбочку, где лежали ещё такие же. Дверь у меня обклеена такой самодеятельностью, а стены, облепленные постерами, фотографиями, пластинками и местами висят связанные пучки трав. Над кроватью висит ловец снов. В нем есть подсветка, поэтому ночью его можно включать. Ещё пахло благовониями, и я не стал зажигать новую. Вместо этого я расставил ароматические свечи и зажёг их. Пламя стояло высоко. Если опираться на данные по мифологии, то это у духов есть сообщение для меня. Ночь наступила. Когда мне было двенадцать, я читал в такое время "Мифы Ктулху" Говарда Лавкрафта. Сейчас самое время приступить к "Зов Ктулху". Я давно купил эту книгу, но она долго лежала у меня неприкосновенная из-за Ремарка, которому я уделял последнее время очень много внимания. — Эй, Ян? — раздался голос за дверью. На пороге комнаты стоял Ярик. Мы долго смотрели друг на друга, а потом брат подошёл ко мне и крепко обнял. — Извини меня, — сказал я ему в плечо, — мне не стоило на тебя злиться. Я виноват в отсутствии своей личной жизни. — Ничего. — Сказал Ярик, обнимая меня. — Я уже не злюсь. Перепады настроения. — пояснил он