La Eme

Ночной клуб «Мёбиус» по праву считается одним из самых престижных в ночной Талуке. Покоряющий жителей своим антуражем роскоши и лоска, создающий впечатление, будто ты находишься дома у нефтяного магната; наполненный неоновыми огнями, дорогим элитным алкоголем, закрытой от лишних глаз вип-зоной, что располагается на втором этаже за стеклянной перегородкой с зеркальным покрытием с внешней стороны; широкой барной стойкой, растянувшейся от одной стены до другой; огромным, просторным танцполом и зоной, отведённой под шесты для стриптизёров. В нём чаще всего собирались сливки общества: меценаты, губернаторы, высшие чины представителей власти, первые лица преступных семей и те, кто мог себе позволить около десятка тысяч долларов на дорогой алкоголь и соблазнительные представления полностью обнажённых мальчиков на шестах. Чонгук со своей правой рукой прибыл сюда за пятнадцать минут до назначенной встречи, и пропустили его без лишних проблем, услужливо поклонившись в знак приветствия. Он первым делом изучил ассортимент напитков, выбрав бокал бурбона со льдом, оценил взглядом, как ему показалось, совсем юных омег, что в неглиже обтирались о натёртые шесты, бесстыдно выставляя своё тело напоказ всем голодным глазам, облизывающим стройные подтянутые тела, поздоровался с теми, кого успел узнать в высших кругах, и, подвернув рукава чёрной рубашки, переглянулся с Хосоком, направляясь к винтовой лестнице, ведущей в вип-зону. — Клуб однозначно в стиле Ким Тэхёна, — усмехается он, натягивая щёку языком, когда мимо проскальзывает омега с бокалом мохито в руках и в извинениях склоняет голову, щебеча: «Прошу прощения, господин Чон». — Он выкупил его у губернатора Талуки три года назад, — хмыкает Хосок в ответ, глазами цепляясь за страстно целующуюся парочку в углу танцпола. — Мне нравится, — кивает альфа, отпивая бурбона. — Здесь атмосферно. Прекрасное место для деловых переговоров. Они поднимаются наверх без препятствий, и Чонгук сразу находит глазами главу Нуэстра Фамилия за самым дальним столиком в углу. Омега сидит, откинувшись на спинку и закинув ногу на ногу, в руках бокал с напитком, издалека кажущимся чернее неба в самый тёмный час, но очень сильно в полумраке выделяется его рубашка цвета фуксии, на которую накинут тёмно-синий пиджак. Ярко и привлекательно. Так, чтобы непременно цеплять взгляды и разбивать сердца. Чонгук в этом непременно уверен. Альфы останавливаются точно напротив Тэхёна, и, стоит Киму их заметить, он коротко кивает и указывает головой на соседний диванчик у столика, предлагая присесть. — Спасибо, что согласился на встречу, — благодарит Хосок, сразу же принимая расслабленную позу: ноги на ширине плеч, откинутая спина и локти по спинке диванчика. — Только место выбрал, конечно, специфическое, — усмехается Чонгук. Опускает свой бокал на столик и усаживается поудобнее, так же, как и омега, закидывая ногу на ногу. Тэхён поднимает на него нечитаемый взгляд. В том же полумраке он ощущается даже устрашающим, острым… Так и режет без ножа. — Я провожу переговоры исключительно на своих территориях. Здесь я уверен в конфиденциальности произнесённого и своей безопасности. — Вы мне настолько не доверяете, господин Ким? — тянет уголок губ в усмешке Чонгук. Хосок рядом сдерживается от того, чтобы закатить глаза. — Думаете, я бы посмел причинить вам вред? — Я не доверяю никому, господин Чон, — легко ведёт плечом омега и, проведя ногтём по стеклу своего бокала, склоняется чуть вперёд, взглядом упираясь в лицо альфы. — Так по какому поводу вы так просили нашей очной ставки? Тэхён говорит медленно, почти нараспев, низким бархатным голосом окутывая пространство за их столиком. За плотным стеклом музыку, что играет на первом этаже, почти не слышно, поэтому Чонгук переводит взгляд за спину омеги, замечая через столик пару, устроившуюся с кальяном, и возвращает глаза обратно, проводя языком по верхней губе. — Это мои люди, от них секретов нет, — всё так же нараспев говорит Тэхён, поняв замешательство альфы. — Говори, — и отпускает формальности. — Я предлагаю сотрудничество. Омега вскидывает бровь, словно задумываясь на какое-то мгновение, но отвечает чуть холодно односложным: — Нет. — Даже если мотив – Альварес? — добавляет Хосок, меняя позу: упирается локтями в колени. — Ты ведь, насколько мне известно, отказался от договора моего отца именно из-за него, — рассуждает Чонгук. — Я предлагаю заключить договор теперь со мной. Тэхён хмыкает, делая небольшой глоток из своего бокала: — Думаешь, если я восемь лет назад отказал твоему отцу, то почему-то соглашусь на твоё предложение? — Вполне, — кивает альфа. — У меня есть достаточно весомые аргументы. — Самоуверенно, — крутит в руках бокал Тэхён. — Удиви. — Мы можем предложить одно довольно интересное условие, — сцепив пальцы, говорит Хосок, но омега как смотрел на Чонгука, так на него и смотрит, не обращая внимания на второго альфу, но внимательно его слушая. — Я думаю, наше сотрудничество будет более выгодным, нежели с Родриго. Нуэстре не нужен сильный союзник? Тэхён почти смеётся в голос, чуть склоняя голову к плечу. — Сильный союзник – Ла Эмэ? — Смешно? — хмурит брови Чонгук. Он отчего-то прекрасно чувствует, что над ним издеваются, и пусть взгляд, по-прежнему устремлённый на него, веет холодом, он видит в нём отблеск озорства. Или это из-за напитка в руках омеги, что он подносит к своим губам, делая маленький глоток, прежде чем озвучить со своим привычным безразличием: — Не вижу в этом смысла. Чонгука такой ответ не устраивает. Он почти касается коленями стола, когда наклоняется ближе и понижает голос из-за назревающего глубоко внутри раздражения. — Ты ведь хотел заключить восемь лет назад договор с Ла Эмэ, но отказался тогда, когда первым это сделал Родриго, — Тэхён после этих слов бросает колкий взгляд в сторону Хосока, вернувшегося в расслабленную позу. — Чем он тебе не угодил? — Сотрудничаешь ведь с ним ты, — усмехается омега, откидывая со лба каштановые волосы. — Должен знать. Или твой верный помощник тебе этого не сказал? Чонгук шумно вдыхает в унисон с Хосоком, сжимая руки в кулаки. Глядя на то, как небрежно Тэхён меняет местами ноги, вскидывает подбородок, потому что точно ощущает себя хозяином положения, смотрит чуть исподлобья, глубоко, проницательно, довольствуясь своим очевидным превосходством, альфа ощущает себя последним идиотом, над которым пришли поиздеваться. Раздражение внутри почти достигает своего апогея. Чонгук вытягивает чуть вперёд нижнюю челюсть, сцепляя пальцы перед собой в замок, и сдерживает себя от желания пустить главе Нуэстра Фамилия пулю в голову. Он ненавидит, когда его считают кретином. Особенно, когда этого не скрывают. — Послушай-ка сюда, — альфа говорит вкрадчиво, сквозь зубы, — у меня нет настроения играть с тобой в идиотские игры. Если ты пытаешься со мной флиртовать, строя дурачка, то поверь, твои уловки на меня не работают. Я пришёл сюда по делу и требую компетентных переговоров. Иначе мне здесь больше делать нечего. Чонгук собирается уже подняться с места, не сводя гневного взгляда с нечитаемого выражения лица омеги, словно он и не слушал его вовсе, пребывая где-то в своих мыслях, но Тэхён незамысловато ведёт плечом, оставляя на столике свой полупустой бокал, хрустит пальцами и бросает небрежное: — Хорошо. Будто одолжение. — Что? — Чонгук упирается руками в колени, хмуря брови. — Я согласен заключить договор, — переводит на него глаза Тэхён, облизывая губы. Даже удивительно. — Быстро ты меняешь свои решения, — альфа снова откидывается на спинку диванчика, склоняя голову к плечу. — Не лучшая черта для лидера. Теперь усмехается Чонгук. Он зарывается пальцами в прямые, чуть красноватые пряди, чувствуя на себе взгляд Хосока, на который он не обращает внимания, всматриваясь в лицо омеги, что расплывается в ответной усмешке, прежде чем подняться на ноги, обойти стол стороной и, склонившись вперёд, ближе к лицу альфы, с ответной насмешкой сказать: — Ты у руля два месяца, Чон Чонгук, а уже считаешь себя выше всех. Будь осторожнее на поворотах, может легко занести не в ту сторону. Но мы ещё об этом поговорим, — и выпрямляется, поправляя на плечах тёмно-синий пиджак. — Юнги свяжется с тобой, чтобы выделить день для подписания договора. До встречи и приятного отдыха в моём заведении. Тэхён разворачивается на пятках, сверкнув оттенками фуксии, и скрывается на лестнице, ведущей в зал. Чонгук поднимается на ноги, подходя к зеркальному стеклу. Выловить силуэт омеги получается с трудом – народ, словно мухи, – но он прослеживает за Тэхёном, переговаривающимся с барменом, видит то, как тот принимает из его рук бокал и заходит в дверь рядом. Альфа прячет руки в карманы брюк, задумчиво осматривает толпу танцующих, бездумным взглядом ведёт по молодым мальчикам-стриптизёрам и вдыхает носом смесь ароматов. — Убил бы, — шепчет Чонгук себе под нос. Хосок, что становится рядом, усмехается: — Побереги свои нервы, — хлопает альфа его по плечу. — Я предупреждал, что он не из простых смертных. — Зато сдался быстро, — усмехается в ответ Чон, поворачивая голову к помощнику. — Удивительно, кстати. Он любит тянуть до последнего, и чаще всего, если его что-то не устраивает, он отказывает раз и навсегда. Хосок не сильно поражён, но факт того, что Тэхён, вопреки своим принципам, дал согласие так быстро, всё равно заставляет вскинуть бровь и почесать подбородок в мыслях. — Давно ты с ним знаком? — Около одиннадцати лет. Знал до того, как он стал главой Нуэстры, — честно отвечает альфа. — Как так вышло, кстати, что именно омега управляет такой огромной преступной семьёй? Ты мне этого так и не рассказал, — Чонгук отходит от стекла, возвращаясь за столик, машет официанту, что стоит тенью в самом углу вип-зоны, и заказывает себе ещё бокал бурбона со льдом. Хосок заказывает хенесси и садится рядом, желая немного отдохнуть. — Вообще, я не должен об этом говорить. Я сам знаю мало, — тоже честно говорит он, — но Юнги как-то упоминал какой-то семейный долг, какие-то разногласия между семьёй Гонзалез и Ким... история долгая, подробностей много. Может, он сам тебе как-нибудь расскажет. — Семейные тайны, покрытые мраком? — ухмыляется Чонгук. Хосок незамысловато ведёт плечом. — Да чёрт их знает. Я верю словам Юнги, а уж там... Альфы прерывают разговор, когда миловидный официант ставит перед ними их заказ, и Чонгук делает глоток бурбона, косясь на Хосока в едкой полуулыбке. — Так значит, Мин Юнги? — хмыкает он, растворяя на языке вкус горечи спиртного. Хосок отпивает немного хенесси, оставляя бокал на столике, и зарывается пальцами в волосы красного дерева. — Что Мин Юнги? — строит он из себя дурачка. — Омега, на которого ты истекаешь изо всех щелей, — Чонгук припоминает его слова, посмеиваясь, и наблюдает за тем, как альфа рядом с ним вздыхает и закатывает рукава белой рубашки вместе с глазами. — Какая тебе к чёрту разница? Да и с чего ты взял вообще? Нет, Хосок никогда и не отрицал того, что при одном только взгляде на правую руку Нуэстра Фамилия, у него сердце заходится в немыслимом ритме, и дыхание спирает, будто он пятнадцатилетний влюблённый по уши школьник, но Мин Юнги по-прежнему являлся для него божеством с характером Дьявола и самой очаровательной улыбкой, что он всегда видел мельком и точно не адресованной ему. Только Чонгук смотрит на него из-под прищура, издеваясь, ждёт ответа, зная, что точно оказался прав, и это альфу только выводит из себя. — Ты не первый раз так лестно о нём отзываешься, гляди, как бы слюнки не потекли, — смеётся Чон. — И странно было бы верить важному лицу враждебной нам семьи. А ты, как я погляжу, почти хвостиком в его присутствии машешь. Хосок, если быть честным, согласен с каждым словом, он под ним ещё и подпись свою поставит, закрепив юридически, но Чонгука он бьёт ногой по голени, получая от него новый смешок, и, взяв со стола свой хенесси, допивает его почти залпом. — Во-первых, наши семьи и не такие уж враждующие. Это условности, которые были взяты из прошлого и спроецированы на новые обстоятельства, — тычет он пальцем в сторону альфы, облизывая губы. — А во-вторых, ты его видел вообще? Он как Афродита с пистолетом и лисьими глазками. Чонгук понятливо кивает, делая новый глоток, и трёт переносицу. — Так что ж ты, как сказал, десять лет не можешь присвоить его себе? Ты, вроде, не урод. — Спасибо и на этом, — корчит лицо альфа. — Ты с ним близко не общался. Он реально как чертёнок. Сунь в рот палец – сожрёт не по локоть, а сразу по плечо. — Тогда не суй ему член в рот, останешься и без яиц, — хмыкает Чонгук. — Да пошёл ты, — хмурится в ответ Чон. — Я просто уже не понимаю, что ему нужно, — и устало вздыхает. — Цветы дарил, украшения дарил, на свидания звал, трусы ему подогнал... — Ты ему трусы дарил? — снова смеётся Чонгук, вскидывая брови. — Ты идиот? — А что не так-то? — восклицает Хосок, разводя руками. — Каждый шикарный омега должен носить только элитное бельё! Я за него отвалил несколько тысяч долларов! А он их выкинул, ты прикинь? Чонгук уже смеётся заливисто и громко, запрокинув голову, на что Хосок хмурится, по-настоящему не понимая, что он сделал не так, поэтому он вытаскивает из кармана брюк пачку сигарет, кивнув тому же официанту, чтобы принёс пепельницу, и закуривает, глубоко затягиваясь. — Теперь я понимаю, почему Юнги тебя игнорирует десять лет, — утирая вымышленные слёзы с уголков глаз, Чонгук тоже закуривает. — Если только вы с ним не трахались уже. — Не было ничего между нами, — расстраивается альфа. С Мин Юнги Хосок бы не вылазил из постели круглыми сутками. Целовал бы кожу, которую до жути хотелось попробовать на вкус губами; ласкал бы желанное тело руками, слушая надрывные стоны; он бы пообещал ему всё, что тот только попросит взамен на присутствие омеги в его жизни ежесекундно, но всё, что он получает в ответ на свои ухаживания, лишь пассивную агрессию и недовольное выражение лица. — Что, ни разу? — стряхивает пепел в недавно оставленную на столе пепельницу Чонгук. — Он меня на пушечный выстрел к себе близко не подпускает, — почти воет раненной птицей альфа. — А если и подпускает, то обязательно тычет в меня пистолетом, будто я его сам убить собираюсь. — Мда-а-а, тяжёлый случай, — Чонгук снова затягивается, делая последний глоток виски, тушит сигарету, выпуская дым в потолок и погружая пространство вокруг себя в лёгкий туман, и усмехается, поворачиваясь к Хосоку. — Но за омегами нужен другой уход, — кивает он. — Даже за такими серьёзными и опасными, как твой Юнги. Они все одинаковые, какие бы маски ни носили. Хосок задумывается на пару секунд, допивая свой хеннесси. — Да я же говорю, и в кино приглашал, и в рестораны, и цветы дарил... Мне кажется, я его этим только ещё больше раздражаю. — Попробуй удивить, — пожимает плечами Чон. — Подарить ему торт в форме моего члена? Чонгук качает головой. — Не настолько, — выдыхает он. — Ты вот вроде в политике гений, в юриспруденции тоже, в оружии разбираешься, знаешь, как грамотно впихнуть партнёрам кокс подешевле, а в отношениях полный ноль. — А ты, блять, прям гуру любви, — щурится Хосок. — Что-то я на протяжении двух месяцев не видел тебя ни с одним омегой. Или ты по альфам? — Ты язык-то при себе держи, пока я тебе его не вырвал, — рычит на него Чонгук, но расслабляется, принимая шутку. — Я, в отличие от тебя, романтика, люблю просто секс, а не отношения. И иногда даже ради секса приходится побыть джентельменом. — Душный ты, — только отмахивается Хосок. — Учись, пока я жив, — усмехается альфа. — А то, судя по твоим рассказам, меня может однажды прикончить Альварес, о котором все усердно молчат, и ты останешься так и не приласканный своим прекрасным Мин Юнги. Хосок корчится, выставляя вперёд средний палец под смешок Чонгука, и снова подзывает официанта, чтобы попросить ещё один бокал хеннесси. Чонгук поднимается на ноги, снова подходя в зеркальному стеклу, чтобы вглядеться в толпу. Альфа безучастным взглядом гуляет по барной стойке, замечая возле неё пару лиц из совета; за столиками у стриптизёров он видит мэра Талуки, у которого есть муж и двое детей, а сам он ухмыляется и замечает симпатичного омегу у входа в вип-зону. Пожалуй, сегодня он поиграет в обольстителя и воспользуется своими же советами, чтобы выбить из лёгких назойливый аромат терпкого сливочного ликёра.

***

Хосок, давно потеряв из виду Чонгука, что почти приказал ему ехать домой без него, спускается с вип-зоны и выходит на задний двор «Мёбиуса», чтобы подышать свежим воздухом и отдохнуть от громкой музыки, которая порядком его достала за пару часов. Альфа опирается об отделанную мраморной плиткой стену, закуривает, выдыхая дым ртом, а носом втягивая ароматы вечерней Талуки, что пропитана цветущими гибискусом и лаконосом, и вытаскивает из кармана телефон. Он думает пару секунд, прежде чем открыть вкладку с одним-единственным диалогом, и набирает короткое сообщение, содержащее в себе немногословное: «Выходи на задний двор. Я знаю, что ты тут». На ответ альфа и не надеется, зная, что его могут проигнорировать, стоит около пяти минут, раскуривая сигарету нарочито медленно, выжидая; и, когда он выбрасывает окурок в сторону, оставляя его тлеть, как и свои надежды, уже собираясь вернуться обратно в клуб, чувствует флёр жасмина, выделяющийся среди всех сладких запахов. Хосок оборачивается, замечая в проходе Юнги, что запахивает бежевый кардиган, надетый поверх чёрной резной цветами блузы, и улыбается уголком губ, привычно протягивая свою зажигалку омеге. Мин спускается со ступеней, доставая свои сигареты, принимает из рук альфы зажигалку и прикуривает, всматриваясь в ночное небо города, освещённое огнями фонарей и красочных вывесок. — Я думал, ты уже не выйдешь, — признаётся Чон, глазами цепляясь за алые губы Юнги, что обхватывают фильтр сигареты. Выглядит ужасно соблазнительно. Словно самое дорогое произведение искусства сошло с картин великих художников и предстало перед простым смертным, дабы разрушить собой всё человеческое естество и создать новый идеал. — Не хотел, — пожимает плечами Юнги, медленно затягиваясь. — Но вышел, — Хосок становится рядом с ним, чтобы лучше ощущать полюбившийся запах. — Мой организм просто потребовал дозу никотина. — Насколько я знаю, можно курить и в клубе, — усмехается Хосок. — Захотелось кислорода, — Юнги снова пожимает плечами, выпуская в воздух густое облако дыма. — Там такая свора запахов с примесью пота, что аж тошнит. — И поэтому ты вышел подышать свежим воздухом, а заодно и потравить себя никотином? Хосок понимает, что всё, что он слышит – нелепые оправдания, пусть омега и закатывает глаза так, что точно видит череп изнутри, потому что прекрасно отыгрывает роль прокажённого присутствием в своей жизни альфы мученика, но он подыгрывает, всегда принимая его правила. — Я сейчас уйду, — а Юнги как всегда издевается. Мин тушит сигарету об урну, отправляя бычок в сторону щелчком пальцев, и разворачивается к альфе спиной, собираясь вернуться обратно в клуб, но Хосок мягко перехватывает его запястье разворачивая обратно к себе. Юнги дёргает руку на себя, чтобы вырваться из хватки, из-за пояса кремовых брюк вытаскивает пистолет и направляет его Чону в грудь, заставляя его чуть отступить назад и засмеяться с предсказуемости момента. — Об этом я и говорил Чонгуку, — поднимает руки вверх Хосок, облизывая губы. — Тебе лишь бы в меня огнестрельным потыкать. Юнги тяжело вздыхает и опускает пистолет, но обратно за пояс брюк не убирает. Только опирается спиной о стену и сдувает со лба упавшую волнистую чёлку. — Могу ножом, да только с собой не взял. Вот незадача-то, — наигранно расстроенно говорит омега. — У тебя будет ещё миллионы шансов потыкать в меня и ножом, — улыбается Хосок, снова подходя ближе. Он становится напротив Юнги, по привычке убирая руки в карманы, и бегает по его недовольному выражению лица глазами, иногда опуская их вниз, чтобы посмотреть на то, как ловко Мин вертит в руках своё оружие. — Твой босс же согласился подписать договор с моим боссом, поэтому мы будем видеться гораздо чаще, — и подмигивает, носом втягивая свежий ночной воздух. — Не скажу, что я в восторге. Мне и так твоего лица хватает сполна, а оно будет мелькать передо мной в два раза чаще, — морщится Мин, бесцветным взглядом гуляя по асфальту. — И чем же оно тебя так не устраивает? — Хосок подходит ближе, сокращая между ними расстояние, и чувствует, как ему в солнечное сплетение упирается ствол пистолета. Альфа усмехается, опуская взгляд на оружие, что в руках омеги выглядит словно его продолжение, так прекрасно и эстетично, и исподлобья смотрит Юнги в глаза, приподнимая уголок губ. — Да перестань... — вполголоса говорит альфа. — Убери пистолет ты в конце концов. Я и правда ощущаю себя твоим врагом. — Это я так флиртую, — Мин давит дулом пистолета сильнее, чуть сощурив глаза. — У тебя сомнительные способы флирта, ты знаешь? — У тебя не лучше, — пожимает плечами Юнги. — Напомнить, как ты однажды принёс мне палец лидера банды, который упёр из казино триста тысяч баксов, с золотым кольцом? Хосок тихо смеётся, кивая. Он до сих пор помнит, как отмывал палец от крови, как надевал на него с силой кольцо, специально купленное для Юнги, как дарил палец в бархатной коробочке со всей торжественностью момента, желая сделать приятное. Но он так же помнит и гневный взгляд Юнги, его перекошенное выражение лица и привычную тонну оскорблений вплоть до вполне грубого «псих конченый». Может, Хосок и в правду не такой великий романтик, зато, как он считает, от души. — Флиртую, как умею, — честно отвечает альфа, так и продолжая стоять под прицелом. Любой бы другой на его месте непременно был бы поосторожнее с правой рукой Нуэстра Фамилия, но он же псих, ему это лишь доставляет удовольствие. Юнги медленно ведёт дулом Хосоку по груди вверх, очерчивая им шею, по кадыку и до подбородка, упираясь холодным металлом в линию челюсти, заставляя альфу чуть вскинуть голову, из-за чего Чон теперь смотрит на Мина из-под полуприкрытых век, взглядом задерживаясь на алых губах, что растягиваются в полуулыбке, с издёвкой, как и всегда, и будто играючи шепчет, сохраняя спокойствие в тёмных, карих глазах, прожигающих насквозь: — Я бы тебя так и застрелил, — и нарочно совсем немного бьёт по челюсти. Даже не больно. Просто издевается. — Но? — Хосок делает ещё совсем крошечный шаг вперёд. Юнги упирается в стену позади себя лопатками, сгибая руку в локте, потому что на вытянутой держать пистолет не получается – между ними слишком мало пространства. Его попросту нет. Только пистолет играет роль шлагбаума. Хосок его и не боится. Он даже не замечает, как неприятно зудит кожа под подбородком от фантомного ощущения приближающейся навылет пули в голову. Дышит глубоко, наполняя лёгкие жасмином, потому что, кажется, Юнги настолько близко к нему впервые в жизни. Юнги вскидывает голову, чтобы смотреть так же, из-под полуприкрытых век, и с интересом выгибает бровь, произнося одними губами: — Что «но»? — После «бы» всегда следует «но». — Ультиматумов не будет. — Тогда стреляй. Вот так просто. Будто спрашивает о погоде или предлагает пропустить по бокалу вина томным вечером за фруктовой нарезкой. Хосок вино терпеть не может, но если попросит Юнги, он купит самое дорогое в неограниченном количестве и будет пить его, пока не надоест, лишь бы угодить. Мин медленно облизывает губы, снимая предохранитель, отчего, на самом деле, захватывает дух и спирает дыхание, потому что этот опасный щелчок уже и не кажется особым видом флирта или детской шуткой, над которой в пору посмеяться, а потом вспоминать и рассказывать детям с подачей: «Когда-то твой папа наставил на меня пушку, и тогда я понял, что он – любовь всей моей жизни». Градус становится выше. Рискованнее. Сердце заходится чаще. — А если я выстрелю? — игриво спрашивает Юнги, оглаживая указательным пальцем курок. Хосок гулко сглатывает, но сохраняет внешнее спокойствие. Такое, что омега и не замечает, как на самом деле становится немного не по себе. — Мне-то будет всё равно, на одну проблему в моей жизни станет меньше, — и задумывается, на секунду отводя глаза к ночному небу, усеянному мириадой блистающих звёзд. — Только жаль руки марать в твоей крови. Оно того не стоит. Это точно должно звучать обидно. На то и был расчёт – уколоть, показать, что наплевать, но Хосок, вопреки настоящей угрозе, тянет одну руку к лицу Юнги, касаясь пальцами его щеки, и, точно одержимый, не обращает внимания на сильно давяще на подбородок дуло, когда склоняет голову вперёд, нарочно упираясь челюстью в оружие ещё больше: — Юнги, — вполголоса говорит он. Спрашивает вполне серьёзно: — Почему ты не даёшь мне и малейшего шанса? Я десять лет пытаюсь добиться твоего внимания. Не считаешь, что это несправедливо? — Смотря, что ты имеешь в виду под словом «несправедливо», — Юнги ответно тянется вперёд и упирается кончиком носа альфе в щёку. Ведёт им вверх до скулы. И обратно. Это уже перебор. У Хосока все внутренности сводит разом, потому что такое происходит впервые за долгие годы их знакомства. — Ты издеваешься, — уже шепчет альфа. — И мне это нравится. До ужаса, — и желания сжать в руках тонкую талию под кардиганом, прижать к стене и взять себе полностью. — Но всему нужно знать меру. Юнги мягко смеётся ему куда-то в уголок губ, отстраняясь, и возвращает пистолет обратно на предохранитель, убирая его за пояс брюк. — Только через мой труп, Чон Хосок, — говорит Юнги вдруг холодно и резко, скользнув в сторону, чтобы выбраться из тесного пространства между ними. — Или твой. Выбирай сам. — Это что, угроза? — Хосок не разочарован тем, что всё это представление закончилось так быстро. Он воодушевлён. И очарован. Сам отходит на пару шагов назад, позволяя Юнги вдохнуть полной грудью и ступить на пару первых ступенек. — Нет, приглашение на свидание, — закатывает глаза Мин, поворачиваясь к альфе спиной. — Я ведь запомню. И приду за тобой. — Это была угроза, кретин, — и снова по-старой. — В следующий раз я точно выстрелю. Хосок только усмехается, наблюдая за удаляющимся силуэтом Юнги, и легко говорит ему в спину, наплевав на то, что его, вероятно, и не слышат: — Будь готов в следующую пятницу к восьми вечера. Я заеду за тобой.

***

То, что солнце ослепляет глаза с утра пораньше, Чимина только раздражает. Он надевает солнечные очки, прежде чем впервые за неделю выйти из дома, дует на волнистую неуложенную чёлку, потому что выглядеть хоть немного привлекательно нет никакого желания, и выходит на улицу Талуки с ощущением того, что он ненавидит весь чёртов мир. Намджуна он не видел ровно столько же – внутри таилась крепкая обида, при одной только мысли об альфе сердце сжималось до размера атома, от воспоминаний интонации голоса, что часто будил по утрам, что-то болезненно ныло в груди, и, заказывая себе по ночам вино, Чимин просто пил. Смотрел на экран телефона, ждал такого желанного вызова с выученного наизусть номера или хотя бы короткое сообщение с простым интересом, как он там вообще, разбитый, уставший и зарёванный, но всё, что он видел – пустоту. Пак закрывался в комнате, изредка выходя в туалет, забывал про душ, потому что быть чистым, красивым и вкусно пахнущим было просто не для кого; игнорировал все вопросы и возгласы Сокджина, что поначалу стучался в дверь, грозясь её выбить, метался по дому из стороны в сторону, названивал в надежде, что ему ответят хоть по телефону, сыпал угрозами и ультиматумами; и тихо курил в окно одну за одной, погружаясь в себя на долгие часы. Чимин знал и понимал где-то глубоко внутри, что виной такого игнора был он сам. Он сам поставил под удар, казалось бы, крепкие отношения, сам не мог найти в себе силы признаться хотя бы самому себе, что он не такой, каким его видят те, для кого он был паинькой и примерным парнем-милашкой с лучистой улыбкой и сияющим взглядом, потому что Пак Чимин совсем другой. Тот, что всегда с дерзким взором, с оскалом вместо полуулыбки, соблазнительный и сексуальный. Не боится осуждения, крови, боли и страха. Выросший на гнилых улицах, пропитанный жадностью и жаждой быть тем, кого бы обсуждали за спиной злые языки. Этот Пак Чимин - настоящий. Этот Пак Чимин - его личный палач, разрушающий день ото дня всё больше и больше. Сегодня выйти из дома – целое испытание, именно поэтому Пак и не спешит в любимый университет, не спешит улыбаться пожилому альфе, машущему ему с другого конца двора с приветливым «Буэнос диас», а просто натягивает очки так, чтобы не было видно его красных глаз, достаёт из кармана рваных джинсов пачку сигарет и прикуривает, игнорируя косые взгляды соседей, спешащих на работу, потому что Чимин никогда такого не делал на их глазах. Сокджин уехал ещё в районе пяти по вызову Альвареса, и Чимин медленной походкой направляется вдоль узкой улочки, покусывая фильтр сигареты. За всю неделю, что он безбожно травил свой организм, сигаретный дым, кажется, выжег ему всю слизистую в глотке, иссушил лёгкие и уничтожил желание питаться, поэтому чёрная футболка на плечах свисает, открывая заострённые ключицы, и джинсы грозятся спасть с тазовых косточек. Он вообще не помнит, ел ли он что-то за всё это время. Хотелось только пить и курить, и больше ничего, поэтому Чимин сворачивает в другую сторону от привычной остановки, с которой по утрам отправляется на учёбу, и заходит в первую попавшуюся забегаловку с уличной едой, заказывая паэлью и клюквенный морс. Аппетита по-прежнему нет, омеге думается, что его сразу же и вывернет, как только он попытается поесть, но Чимин садится за дальний столик, бросает рюкзак на соседний стул и первые минут десять просто ковыряется вилкой в немного разваренном рисе, пока в небольшом зале изредка слышатся голоса таких же зевак, зашедших на утренний перекус. За полчаса Чимин съедает едва ли половину, больше размазывая не слишком аппетитное блюдо по тарелке, делает пару глотков морса, морщась, потому что он совсем не похож на любимый сорт вина, и выходит на улицу снова, бросив на стол пару сотенных купюр. Пак решает и не ходить в университет – совсем нет желания видеть наигранно любимых одногруппников, – уже собирается уйти вновь домой, чтобы заказать себе ещё вина и пролежать весь день в кровати до прихода Сокджина, чтобы после выслушивать его нотации и сотни вопросов в стиле «что с тобой происходит твою мать?», но стоит только подойти к дому, Чимин замечает у подъезда чёрный внедорожник, возле которого стоит грузный мужчина, которого он видит впервые в жизни, и пару охранников, что, заметив омегу, направляются точно в его сторону ровной, гордой походкой. Чимин задумывается о том, чтобы пройти мимо них, потому что эти пару альф выглядят не слишком доброжелательно, мрачно и так, словно они вот-вот готовы сломать ему позвоночник, в чёрных рубашках и золотых цепях на крепких татуированных шеях, но когда Пак, вскинув голову, с безучастным видом ступает на тротуар, один из них хватает его за локоть и тянет на себя, грубо сжимая пальцы на локте. — Привет, куколка, — шепчет альфа ему на ухо грозным рычащим голосом, пока второй едко скалится, наблюдая за тем, как Чимин дёргает локоть на себя в попытке вырваться. — Отпусти меня, блять! — почти кричит Чимин. Он выставляет ногу вперёд, хочет наступить альфе на ботинок или ударить в колено, чтобы высвободиться, но пальцы на его локте сжимаются до болезненного спазма, что приходится зажмуриться. — Ну, как это отпустить? — елейно тянет мужчина и смеётся ему на ухо. — Мы ещё в прошлый раз с тобой недоговорили. Или без Ким Намджуна ты драная дешёвка? И эти слова звучат так для Чимина оскорбительно, что он всё же находит силы замахнуться ногой и попасть альфе по голени. Тот грозно рычит, выворачивая его руку, но их прерывает голос третьего альфы, что до этого момента стоял у внедорожника и неспешно курил, будто ему здесь делать вообще нечего: — Отпусти, Хиро, — басит альфа. — Не порть такую красоту. Хиро, что скалился, Чимина отпускает нехотя, сплёвывая омеге прямо под ноги, но подчиняется приказу. Чимин потирает локоть, сдувая со лба чёлку, бросает на обидчика агрессивный взор из-под тёмных очков, замечая перевязанную белым бинтом ладонь мужчины, тут же вспоминая его лицо: именно этого альфу он пырнул осколком в руку в казино. Только Пак его вовсе не боится. Он фыркает, подмечая, что сделал бы так ещё раз, и обращает всё своё внимание на мужчину, что останавливается напротив него и задумчиво ведёт бровью. — Кто ты? — без лишней вежливости бросает Чимин, складывая руки на груди. Альфа напротив усмехается, бесстыдно бегая оценивающим взглядом по омеге, отчего Чимина почти тошнит, но он только слабо морщится, и протягивает ему свою ладонь. — Можешь называть меня просто Эмилио, — представляется мужчина. Чимин протянутую руку игнорирует. Смотрит Эмилио точно в глаза сквозь стёкла очков. — А ты с характером, — всё же убирает ладонь альфа, когда Пак даже не дёргается. — В университете тебя обозвали чуть ли не Святой Девой Марией. И ухмылка. Отвратительная на щетинистом лице. Чимин таких терпеть не может. И церемониться с ними тоже. — Что тебе нужно? — уверенно спрашивает он, приподнимая подбородок. — Сразу видно, что ты омега Намджуна, — смеётся раскатисто Эмилио. Зачёсывает пальцами чуть седые волосы, что говорит о его солидном возрасте. — Но... что мне нужно? — и бросает взгляд в сторону стоящего за спиной омеги Хиро. — Ты неосторожно тронул одного из моих людей, а я таких вещей не потерплю. За всё должна быть плата, ты же в курсе? Чимин знает. За свои страхи и двойные игры уже платит, но то, о чём говорит Эмилио, кажется ему бредом. Он чует, что определённо есть подвох. — Твой человек, — набирает в лёгкие воздуха Чимин, — распустил свой язык и пытался распустить руки, а я за себя постоять умею, так что он виноват сам – не стоило лезть. С меня спрашивать нечего. Пак разворачивается, понимая, что если он продолжит разговор, то, вероятно, и правда есть возможность нарваться на серьёзные проблемы, те, с которыми даже в силу своего характера он разобраться не сможет, и собирается уйти в противоположную сторону, но его хватают за шею, снова дёргая на себя, и от неожиданности Чимин чуть не падает, спотыкаясь. — Стоять, — шипит Эмилио. Чимин силится не закатить глаза. — Мы уже поняли, что ты гордая сука, Пак Чимин, а не гордость папочек и невинная овечка. А теперь послушай-ка меня, — альфа делает к нему два больших шага, протягивая к его лицу руку, чтобы указательным пальцем очертить острую скулу, который Чимин тут же отбивает своей ладонью, хмурясь от злости, — у меня есть для тебя работка. — Работка? — вскидывает брови омега. — Во-первых, это не то место, чтобы подобное предлагать. Хотя... как я вижу, вам насрать. Во-вторых, я ещё раз повторяю, что это не мои проблемы. Хиро получил по заслугам, а мне пора идти. Чимин считает это уже наглостью, от которой в венах закипает кровь. У него появляется ужасное желание либо альфу ударить, что вряд ли как-то поможет с его комплекцией, либо послать его уже достаточно грубо и наплевать на последствия, потому что сам себе не позволит так с собой обращаться, кто бы это ни был, но он держит язык за зубами, осознавая, что перед ним не последний человек в Талуке, пусть и об этом Эмилио Чимин за долгие годы не слышал ни разу, и молча ожидает ответа, скрестив руки на груди. Эмилио облизывает тонкие губы, доставая из кармана визитку, которую протягивает омеге под его скептический взгляд, и хмыкает: — Я бы нашёл способ разобраться с тобой, — улыбается уголками губ мужчина. — Но всё ещё предлагаю тебе работу. Здесь мой номер телефона. Даю на размышления три дня. Будешь готов – звони. — И переходит на устрашающий (но не для Чимина) шёпот: — Иначе мы и правда будем разговаривать по-другому. Эмилио кивает своим парням, чтобы те вместе с ним вернулись в машину, кивнув на прощание Чимину. Они уезжают быстро, оставив после себя только дымку из поднятой пыли, а Пак смотрит вслед внедорожнику и, сжав в кулаке визитку, на которую он даже не взглянул, поднимается наконец обратно в квартиру, падая навзничь на кровать с одной только мыслью: он жутко хочет снова напиться и исчезнуть с лица земли.