Шелковая роза

В одной черной-черной стране, в черном-черном городе, в черном-черном замке живет Чудовище с черным-черным сердцем. Единственная привязанность Чудовища – черная-черная роза, то и дело роняющая черные-черные лепестки… Говорят, раз в год, в самый черный-черный и ненастный день Чудовище выходит из своего замка и отправляется гулять по черному-черному городу в поисках легкой добычи, а после жарит ее на черном-черном вертеле… — Какая чушь, - сказал Красавчик Гастону. — Посуди сам: если чудовище выходит раз в год и хватает только одну легкую добычу, жарит ее на вертеле и съедает, то чем оно питается все остальные триста шестьдесят четыре дня? Конечно, если это крохотное Чудовище, то все становится на свои места, но как крохотное Чудовище может ухватить и утащить мистера Перкуса? — Мистер Перкус был таким толстым, что его хватило бы на триста шестьдесят пять дней, — ответил Гастон. — Билли, к нам идут девочки! Страшный удар грома потряс таверну «Гусыня и овца» до основания. «Девочки» ворвались в распахнувшуюся дверь, с их плащей тут же натекли холодные лужи. Снаружи хлестал ливень, а небо было черным-черно… — О, Красавчик! — звучно сказала первая девица, протягивая руки к стакану с вином. — О, Красавчик! — воскликнула вторая, хватаясь за миску с горячей картошкой. — О, Гастон! — подсказал Красавчик третьей девице и подсунул ей под нос блюдо Гастона. Гастон, лишившись жареных куриных крылышек, гордо надулся и стал похож на голубя. — Ты такой прекрасный, — возвестила девица номер один, ни к кому конкретно не обращаясь и ища глазами кувшин с вином. — Сильный и могучий! — подтвердила вторая, доедая картошку. — Такой мужественный! — заявила третья девица круглому бицепсу Гастона, уронила крылышко на пол и тут же полезла за ним под стол. Гастон ткнул Билли Красавчика в бок и поделился с ним страшным шепотом: — Эти цыпочки нас любят. Билли посмотрел на жующую троицу дам, на их дешевенькие мокрые платья, обшитые самым жестким и грубым кружевом. На прически, затейливо сложенные с помощью гребней из поддельной черепахи, на брошки из поддельных кораллов. Странное дело, раньше он считал, что гуляет с самыми шикарными и отвязными красотками городка, а теперь вдруг прозрел и наткнулся на жалкую и жадную нищету. — Э-э-э… — только и сказал он, ошарашенный открытием, и не стал вваливаться в обнимающуюся кучу с эпицентром в виде Гастона, а накинул плащ и вышел под черное-черное небо… Дождь не прекращался. Сверху кто-то вышвыривал тонны воды. Попав на землю, тонны воды превращались в ручьи, реки, лужи и потоки, размывающие желтую липкую глину в непроходимую кашу. Красавчик Билли храбро перепрыгнул один ручей, потом другой, и решил было форсировать гигантское рыжее море, разлившееся между швейной лавкой и свинарником мистера Пибоди, но коварная грязь опрокинула его плашмя. Моментально погрузившись по уши, Красавчик забил руками и уцепился за протянутую ему лапу помощи. В том, что это была именно лапа, он не сомневался. Мохнатая, теплая лапа с кожистыми подушечками… Размышлять было некогда. Даже если Билли спасал мимо пробегавший медведь-людоед, не стоило пренебрегать его милостью. Отфыркиваясь и пытаясь протереть глаза от залепившей их грязи, Красавчик Билли промычал: — Спасибо… я тебе по гроб жизни обязан… И тут же впал в беспамятство, схлопотав страшный удар по макушке. Кто-то говорил, что в черном-черном замке сыро и грязно. Это оказалось неправдой. В замке всюду горели свечи, сотни свечей в сотнях подсвечников, и воздух был теплым и пах воском. В каждой зале горели камины и горели ярко, будто кто-то только что разворошил поленья. Под ногами лежали дорогие тканые ковры и мохнатые шкуры. На стенах висели картины, изображающие прежних владельцев замка — леди и лордов, запечатленных с самыми значительными лицами. В обеденной зале был накрыт длинный дубовый стол, уставленный множеством блюд. Билли опознал оленину с брусничным вареньем, сырный суп в серебряной миске, моченые грибки с пряностями, кексы с изюмом и пудинг с заварным кремом. Остальные блюда он опознать не смог: мясо, нарезанное крупными кусками и плавающее в огненном соусе, мясо на костях маленькой хрупкой тушки, холодное мясо с плошкой горчицы, и всякое другое мясо, а еще густое рагу, а еще вареньица в хрустальных розетках, а еще глубокая тарелка с картофельным салатом, а еще цельная, покрытая кольцами лука рыбина… Внизу, в городке, так не готовили. Даже в таверне, славившейся изысканными блюдами, все всегда было отдельно. Хочешь — принесут вареной картошки, а не хочешь — кусок жареной свинины. Красавчик бродил вокруг стола, рассматривая посуду и яства, и никак не мог решиться схватить что-нибудь и начать жевать. Ему помогла оказавшаяся на столе бутылка превосходного вина. Начав с бокальчика терпкого согревающего, Билли потихоньку подкрался к грибкам, а после махнул крольчатины, следом опробовал рагу и маленькие рулетики и заел все кексом, а в перерывах прикладывался к разным бутылкам и в итоге доехал их все, общим числом три штуки. Билли никогда не позволил бы себе так напиваться в чужом доме, где его приняли как гостя, но отбросил всякие манеры, потому что за три часа блуждания по замку не нашел ни хозяев, ни двери. Из черного-черного замка не было выхода. — Эй! — орал Билли, бродя по гулким коридорам с бутылкой в одной руке и с подсвечником в другой. — Кто-нибудь есть дома? Хозяева! Смотрите, я… я жую ваш ковер! Ха-ха! А теперь я писаю в камин! Вам все равно? Позовите прислугу и вышвырните меня вон, я требую этого, как честный человек! Я подожгу ваш дом! Вы не имеете права держать такого хама в приличном замке… Ему никто не ответил. Когда оказалось, что жевать ковры и мочиться в камин — идея не только бессмысленная, но и гадкая, Красавчик Билли попробовал извиниться: — Я просто хочу пойти домой! — выкрикнул он. — На самом деле я не наглец и неплохо воспитан! Крайние обстоятельства, понимаете ли!.. Моя покойная матушка за такое поведение сломала бы об меня три хворостины! Отчасти даже хорошо, что она померла… нет, что я такое говорю! Конечно, мне жаль матушку, но она слишком часто ломала об меня хворостины, черт бы прибрал ее душу. Показалось, или тишина стала внимательнее? — Я могу рассказать эту историю, — неуверенно поделился Билли. — Это началось тут, в замке! Не верите? Я могу доказать. Моя матушка была служанкой у дочери местного лорда. Этой дочурке едва исполнилось десять, а она уже собственноручно топила в тазике новорожденных котят. Матушка всегда говорила — вот кому бы отведать хворостины, так это юной леди из Черного замка… Где-то далеко громыхнуло, и Билли поднял голову. — Гром, — сказал он. — Гроза еще не прекратилась?.. Он не успел договорить, потому что гроза обрушилась на него. Черная страшная туча, мечущая молнии острых когтей и льющая дождевые потоки слез. Билли пропал под ее натиском, сжался, задохнулся и выронил бутылку, которая разлетелась с хрустом. Под сводами замка раздался леденящий душу рев, каминные огни заметались и посерели, а свечи стыдливо угасли, легонько зашипев. В наступившем мраке показались высокие бойницы окон, сквозь которые смотрело равнодушное звездное небо. Билли с трудом перевернулся на живот и ухватился за ножку кресла, а в это время по его спине молотил град размером с тыкву. Задыхаясь, он пополз прочь от стихийного бедствия, а стихийное бедствие поднялось на задние лапы и снова разразилось долгим ревом, от которого затряслись стены. — Уйди! — заорал Билли, разглядев силуэт Чудовища. — Уйди, тварь! У него под рукой не оказалось ничего, кроме горлышка злосчастной бутылки, и он швырнул ее в Чудовище и потерял сознание. Гроза прекратилась, ночь прошла и утро прошло. Попрятались чирикающие во дворе птахи, искавшие зернышки в мокром песке, в городке у подножия холма булочник и молочник обошли дома, а почтальон только проснулся. Одновременно с бездельником-почтальоном пришел в себя и Билли. Он очнулся на широком королевском ложе, на белых шелковых простынях, под атласным одеялом и лиловым балдахином. На Билли оказалась надета батистовая рубашка с кружевным воротом, а лоб и руки, покрытые порезами от острых когтей, кто-то аккуратно перевязал бинтами. От бинтов слабо тянуло лесными травами. Одежда Билли, сухая и вычищенная, висела на спинке бархатного кресла. Бархат, шелк, атлас. Матушка всегда говорила, что у лорда и его леди нет никакого вкуса. На столике возле кровати нашелся скромный завтрак: вареное яйцо, кофейник с остывшим кофе, белый хлеб и вазочка с медом. Есть Билли не хотелось. Его мутило — то ли с перепоя, то ли от вчерашних побоев. Огромное Чудовище от души на нем потопталось. — Откармливаешь меня? — вяло выкрикнул Билли. — Хочешь, чтобы я стал толстым, как мистер Перкус? А я не буду есть… не буду. С трудом поднявшись, он добрался до серебряного умывальника и плеснул в лицо холодной водой. Женщины, которым доводилось увидеть Билли, восклицали с придыханием: «Красавчик!», и даже суровая матушка порой нехотя признавала, что Билли выглядит весьма пристойно. Что-то подсказывало Красавчику Билли, что этим утром пристойного красавчика в зеркале ему не сыскать. Искать стоило не свое отражение и не вчерашний день, а выход. Этим Билли и занялся. Обошел все сто сорок семь комнат, прошел вдоль и поперек все коридоры, взобрался по портьере на балкон, опоясывающий изнутри полую восточную башню, но выхода не обнаружил. Ему попалась было комнатка, с дверью которой пришлось повозиться, но в этой комнатке не оказалось ничего особенного: пахло мокрой псиной, да стояла под колпаком какая-то обтрепанная дрянь на стебельке. К вечеру снова зажглись свечи, словно кто-то невидимый обошел все подсвечники. Чуть позже загорелся огонь в каминах, а стол никто не накрыл. Билли заглянул всюду, где примечал столы, но ни на одном из них не обнаружилось даже кусочка хлеба. — Прекрасно! — заявил он и опрокинулся в огромное кресло. — Делай все так, как я скажу! Я сказал — не буду есть, и ты меня не кормишь! Повинуешься мне, Чудовище? Он замер в кресле, стараясь не поворачивать голову. Чудовище появилось из-за портьеры и безмолвно стояло в углу, опустив лапы. Опущенная гривастая голова была в три раза больше, чем голова кабана, висящая над камином в столовой, а лезвия-когти почти касались земли. Чудовище молчало. — Знаешь, — оробев, добавил Билли, — если тебе тяжело готовить с такими когтищами, то, пожалуй, не стоит беспокоиться. Ты мог бы показать… Сдавленное рычание. — Показать мне кухню, — через силу закончил Билли, — я бы сварил нам супчик. Хочешь супчик? Моя матушка научила меня готовить. Чудище шевельнулось, сделало два раскачивающихся шага и потянуло Билли за собой, зажав воротник его рубашки кончиками когтей. Перед Чудовищем открывались такие двери, о существовании которых невозможно было догадаться, и Билли пытался запомнить расположение и хитрости этих дверей, но не мог, потому что ехал по коврам лицом вниз и только изредка умудрялся что-то приметить. На кухне горел не камин, а очаг, и груда грязной посуды забивала все котлы. На столах валялись огрызки яблок, пожухлые хвостики моркови, тыквенные семечки и луковая шелуха. Смятые в комок серебряные вилки валялись на давно не мытом полу, черепки и осколки Чудовище стыдливо смахнуло за холодные плиты. — М-да, — только и сказал Билли и принялся за работу. Почти три часа он скреб, мыл, подметал и убирал, и нагреб целый ворох мусора, который собирался выбросить на следующее утро, чтобы не попасть под действие приметы. — Ты не очень-то любишь возиться на кухне? — осторожно спросил он у Чудовища, вспомнив шикарный обед, которым встретил его Черный замок. Чудовище оскалило страшную морду и фыркнуло. — Ты приготовило тот обед? — спросил Билли, наливая в серебряную миску ковшик прозрачного бульона с клецками. Чудовище зацепило миску когтем и поволокло к себе. Сунув морду в миску, оно мигом выхлебало суп и потрясло намокшей шерстью. — Ты жутко неуклюжее, — заметил Билли, поднимая с пола покатившуюся посуду. — И все-таки умеешь готовить еду и бинтовать раны… зачем? Зачем ты меня похитило? Мистер Перкус закончился, и ты отправилось в город за новой жертвой? Что это? В протянутой к нему лапе покоилась катушка черных шелковых ниток. — Нитки? Зачем тебе черные нитки? Извини, я не понимаю. — Билли показалось, что Чудовище в хорошем настроении, и потому он снова рискнул: — Отпусти меня… Мне очень хочется домой. У меня там… друг. Он вспомнил Гастона и помотал головой. — Ну, так себе друг, конечно… а еще у меня там могила матушки. Правда, в завещании она особо указала, чтобы я не смел приближаться к ее могиле, потому что недостойный и неблагодарный сын, но все же… У меня там девушки. Да! Ты знаешь, что я первый красавчик в городе, и уйма девушек оденется в траур, если я не вернусь домой? Они будут ходить в трауре десятилетиями, не выйдут замуж и так и состарятся, не порадовав жителей своей блистательной красотой!.. Чудище вдруг поднялось и, коротко взревев, взгромоздило на голову Билли котелок с остывающим бульоном. — Черт! — гулко заорал Билли в котелок. — Горячо! Сними это с меня! Господи, да с меня кожа слезет! За что, черт побери? За что-о-о-о? Ему никто не ответил. Утром он осторожно выбрался из комнаты, снова обмотанный бинтами. Было тихо, и в высоких окнах ласково светилось солнышко. Билли кое-что вспомнил и решил подтвердить свои подозрения. Среди семейных портретов он поискал нужный и нашел: последний лорд и леди Черного замка. Лорд — крупный, с пронзительным взглядом и челюстью бульдога. Леди — тоненькая женщина с удивительно черными волосам. Рука леди лежала на плече маленькой девочки, такой же черноволосой, как и мать. Хорошенькое личико девочки портило выражение злой надменности. Из-под коротенького детского платья выглядывали кружевные панталончики. Матушка рассказывала Билли, что Чудовище поселилось в замке после того, как юная леди вышвырнула вон забредшую погреться старушку. После этого жестокого поступка юной леди, вспоминала матушка, всех слуг изгнали из дома, а сам лорд и его жена с дочерью таинственно исчезли. Говорят, что ведьма-старушка отправила в замок Чудовище, и оно сожрало всех, кто проживал в проклятом месте… Слава богу, благочестиво заключала матушка, что Чудовище слопало маленькую стерву Аду. Та была настолько избалована, что заслужила прозвище «принцесса Ада» и даже гордилась им. Она была так зла, что пинала птичек и котиков. Об нее стоило сломать целый пучок хворостин! — Эй! — позвал Билли, не в силах оторваться от созерцания беленького личика юной леди. — Ты съело их? Все семейство? Этого толстого дядьку, красавицу жену и маленькую красотку в панталончиках? Чудовище никак не обозначило своего присутствия. — У этой девчонки, должно быть, замечательный характер, — пробормотал Билли. — Она совершенно не похожа на наших дешевых девочек. Какая сила во взгляде! И ведь такая малышка! Полюбовавшись на портреты, Билли отправился на поиски еды и ничего не нашел, но зато заметил, что прежде невидимые двери в кухню распахнуты настежь. — Есть захотело? — спросил Билли, поднял с пола котелок и поставил его на холодную плиту. — Обойдешься! Ты со мной, как с животным, ну и я с тобой… тоже! Будем голодать! И он честно голодал ровно неделю. Не прикасался к припасам, разложенным по шкафам, воротил нос от розовой ветчины, связками висевшей в кладовой, не трогал ни сыров, ни острых копченых колбасок. Бутылки вина покрывались пылью, а хлеб плесенью, и Чудовище молчало, словно издохло где-нибудь в углу и превратилось в очередную шкуру. В конце недели жить стало невыносимо. От голода кружилась голова и мутило, от одиночества начинались галлюцинации и мерещились какие-то злые тени, шепотки и хихиканье. Однажды в полузабытьи Билли высунулся из окна, твердо вознамерившись перевалиться через подоконник и поставить жирную точку, расплющившись на каменных плитах подъездного моста. Он уже закинул на подоконник правую ногу, как увидел далеко внизу двоих — сгорбленную старушку и маленькую девочку, капризно топающую ножкой. Старушка подносила девочке черную розу на длинном стебельке, а девочка отталкивала ее руку, и в конце концов цветок выпал из руки старушки, а маленькая принцесса Ада начала расти, и росла до тех пор, пока не стала больше самого огромного медведя и страшнее самого страшного кошмара. Гулкий рев огласил окрестности, Чудовище пало на колени и обняло розу, а первый упавший лепесток подхватило ветром и унесло. Все это Билли наблюдал с недоумением: волшебная картинка не могла быть правдой, потому что красивая девочка в панталончиках скончалась одиннадцать лет назад, и никак не могла стоять возле ворот. Что там говорила матушка? Явилось Чудовище и всех сожрало. Сожрало. Билли сглотнул слюну и слез с подоконника. Ему расхотелось плюхаться вниз и разбиваться насмерть. — Эй, Чудище! — крикнул он, выходя из комнаты. — Твоя взяла! Ты победило! Я проиграл и приготовлю нам отменный ужин! Слышишь? Я приглашаю! Сжевав парочку бутербродов, Билли окончательно уверился в том, что жизнь прекрасна, и принялся за готовку. Матушка всегда говорила, что мужчина должен уметь готовить лучше женщины — на тот случай, если ему попадется непутевая женщина. Билли не смог состряпать никаких изысков, но наварил котелок картошки и на углях в очаге пожарил мясо, а ветчину и сыры порезал и разложил на блюде. Протер тряпочкой две бутылки вина и добавил их к сервировке нехитрого стола. Из соседней залы с портретами он притащил два самых красивых подсвечника и сам зажег в них свечи, а в одном из гардеробов обнаружил запыленный, но не побитый молью мужской фрак и брюки. Вероятнее всего, их носил какой-нибудь лакей, но Билли был в восторге. В назначенное время он уселся в кресло и налил вино в бокалы. Чудовище заставило себя ждать, и явилось спустя десять минут после того, как Билли торопливо сжевал кусок ветчины. — Ох, — только и сказал Билли. Из распахнувшихся дверей хлынул свет зажженных люстр, обычно темных и закрытых чехлами. Заиграла тихая музыка, мелодичная, как переливы райских птичек, и Чудовище вступило в залу. Придерживая когтистыми лапами подол зеленого муслинового платья, оно смущенно шагало к столу, приседая и раскачиваясь на кривых мохнатых ногах. Жемчужный лиф платья лопнул и висел лохмотьями, со шлейфом вместе по полу тащились развязавшиеся ленты, а рукава выглядели так, будто их обглодали крысы. Билли поставил бокал и выпрямился. — Ты… ты не Чудовище, — сказал он. — Ты Чудовищница… Чудовищница подняла морду, и в Билла уперся прямой и вызывающий взгляд гордых черных глаз — маленьких глазок чудища, преображенных несгибаемой волей принцессы Ады, запертой в этом теле на долгих одиннадцать лет. Билли подхватил Чудовищницу под лапы, подвел к столу и усадил на место. — Я не умею ухаживать за знатными дамами, — извинился он, — и не умею делать красивые комплименты… и, по правде говоря, боюсь, что вы опять начнете прыгать по моим ребрам или обольете супом… но очень прошу разделить со мной ужин. В знак согласия Чудовищница сгребла бокал с вином и выплеснула содержимое в пасть. — Салфетку, — предложил Билли и потянулся, чтобы помочь Чудовищнице вытереть шерсть. Она приняла его благосклонно и даже кивнула. — Я хотел сказать вам, — начал Билли, — что понимаю, почему вы ломали мне ребра… и бульон я тоже могу понять. Я обижал вас и превозносил каких-то шлюх. В вашем обществе позволено говорить о шлюхах? Чудовищница небрежно пожала косматыми плечами. — Хорошо, — согласился Билли, — да, я тоже никогда не понимал, как упоминание о шлюхе может повредить душе и телу благовоспитанной леди… о чем я? Простите меня. Я не хотел вас обижать. Вы здесь совсем одна? А родители ваши? Чудовищница, откусив кусочек сыра, жалобно что-то проворчала. — Извините, — сказал Билли и сообщил: — моя мамаша отправилась туда же. В этом мы похожи, да? Скучаете по маме? Моя была та еще кошелка. Не поверите, но она считала, что я такой тюфяк, что меня приберет к рукам любая, у кого хватит ума держать меня в узде. Она считала, что я такой мужчина, которому нужна сильная властная рука… это мне-то! Красавчику Билли! Парню, ради которого девушки… И тут Чудовищница, слушавшая довольно-таки благосклонно, вдруг дернула лапой и опрокинула на пол блюдо с дымящимся картофелем. Билли посмотрел на картофель и вздохнул. — У нас больше нет гарнира. Но я могу спеть вам песню. Пойдет? Песня вместо гарнира? И он исполнил ей нежную «Балладу о соловьях», веселую «Солдатскую историю» и заунывный романс «Карменсита, дорогая». Под «Карменситу» Чудовищница слегка всхлипнула, что прозвучало как звериный хрип. — У вас ведь не все еще окончено, — бросился утешать Билли, выпивший в промежутках между песнями четыре бокала вина, — ваша любовная сказка еще впереди. Я слышал… видел с подоконника — старушка-ведьма отдала вам розу не просто так. Она сказала, что чары падут, если найдется тот, кто полюбит вас в этом ужасном обличье, и время ваше ограничено только лепестками, которые роза сбрасывает каждый год… И знаете, если ваша роза еще не увяла, так у меня есть приятель, Гастон, отличный парень. Он готов жениться даже на крокодиле, лишь бы были деньги, а денег у вас предостаточно. Чудовищница приподнялась, прихватив с собой вместе дубовый тяжеленный стол, и легким движением, словно ребенок — бумажную лодочку, перевернула его вместе с подсвечниками, бутылками, блюдами и Билли, который ради исполнения песен забрался повыше. Грохнувшись об пол, присыпанный укропом и луковыми кольцами Красавчик Билли отключился на несколько минут, провалившись в страшную чернильную темноту. Когда он пришел в себя, Чудовищницы рядом не было, а ужин выглядел так, будто его пожевали и выплюнули. Тихонько тлел загоревшийся от свечи уголок ковра. Билли притушил ковер и поплелся искать оскорбленную юную леди. Ему запоздало, но все же пришло в голову, как глупо было предлагать прекрасной аристократке такую сволочь, как Гастон. Наверняка это оскорбило ее нежные чувства, хуже могло быть, только если бы Билли предложил самого себя — сына ее бывшей служанки… Неужели никто не сможет составить чудовищной леди достойную пару? Времени, наверное, осталось совсем чуть-чуть, и скоро колдовство превратится в вечное проклятие… — Чудовище! — звал Билли, бродя по замку. — Мисс! Леди! Принцесса Ада! И она отозвалась, глухо заворчав откуда-то сверху. Сверху — из той самой комнаты, где воняло псиной и что-то черное оберегалось под стеклянным колпаком. Пришлось снова карабкаться по портьерам и перелезать через резные перила. Дверь в таинственную комнату была открыта, и не горело ни одной свечи. Чудовищница темным мохнатым холмом возвышалась посередине. С ее плеч сползли последние остатки муслина и кружев. Оторванный шлейф платья валялся на полу. — Принцесса Ада, — почему-то шепотом сказал Билли, — это ваш цветок? Это был ее цветок, выпавший когда-то из иссохшей руки старой ведьмы. Редчайшее растение, прекрасный мутант, черная как сажа роза. Толстый стебель, весь в шипах, был мертв. Раскрывшийся в темноте бутон был мертв. Крупный, величиной с человеческое сердце, цветок давно осыпался бы, но каждый его лепесток был намертво пришит к венчику шелковыми нитками. — Они все давно опали… — удивленно сказал Красавчик Билли. Чудовищница рванула на себе остатки платья, материя разошлась с треском. Громоздкое, мохнатое тело с воем двинулось к Билли, растопырив лапы с острыми ножами когтей. Билли раскинул объятия и попытался прижать Чудовищницу к себе, но смог прижать только одну лапу, и об ту поцарапался. — Ну-ну, моя крошка, — мужественно пробормотал он. — Что бы ни говорила мамочка, но я не тюфяк, а настоящий рыцарь, и не брошу даму в беде. Бедная девочка, ты каждый год выходила в город, чтобы найти жениха? И что? Что с мистером Перкусом, например? Чудовищница, все еще недоверчиво рыча, подтащила Билли к окну и указала вниз. Внизу, под раскидистым вязом, приютилась аккуратная могилка, а рядом с ней еще несколько. Красавчик Билли долго смотрел вниз, размышляя. Мохнатая лапа подрагивала под его рукой. Билли молчал и думал совсем не о могилах и не о мистере Перкусе, который ничем особым не отличался и пользы обществу не приносил. Красавчик Билли думал о нежном сердце девушки, заточенной в уродливой оболочке чудовища. О девушке, ждущей любви вопреки увяданию розы. О девушке, которая пошла наперекор колдовству и пришила лепестки шелковыми нитками. Эта девушка очаровала Билли силой своего характера и пронзительным взглядом. — Принцесса Ада, — сказал Красавчик, опускаясь на одно колено, — у вас есть свадебное платье? Если оно вам мало, то я могу сшить другое. Матушка научила меня шить на тот случай, если мне попадется нерадивая жена…