I hate the beach

***

Inside this place it’s warm,

Outside it starts to pour.

«Последний звонок» — момент, которого с нетерпением ждал Джеюн долгие одиннадцать лет в школе. Май, двадцатое число, они с классом отправились на пляж после бесконечного стояния под лучами палящего солнца. Весна в этом году действительно выдалась жаркая, обжигающая кожу, оставляющая красные пятна на всех открытых участках тела, пропитывая окрестности запахом свободы. Впереди лишь экзамены, но о них Юн позаботится чуть позже, когда разум его будет не замутнён, а в крови не найдётся и капли добротного коньяка, который они с Сонхуном распивали после тяжелого дня. А день, по всей видимости, был трудным всегда. Или, возможно, это все вошло в привычку, переросло в зависимость, от которой и отказываться, собственно, не хочется. А зачем? Когда ты находишься в подростковом возрасте, тебе кажется, что ты уже стал взрослым-взрослым. Подросток желает попробовать запретное, прочувствовать все на собственной шкуре, ведь это ощущается как нечто интересное, пленяющее и притягательное, повышающее авторитет среди всех знакомых. Да и ограничений никаких не может быть, когда с самого детства тебе вручили золотую карту с, казалось бы, бесконечным запасом денег, которых хватит на несколько жизней вперёд. И друзья, по иронии судьбы, все такие же: вышедшие из богатых семей, ходящие в частные школы, посещающие светские мероприятия, и, конечно же, знающие, что после школы поступят в университет, на бюджет или платное, — неважно, и будут изучать основы бизнеса, дабы после смерти старших суметь уберечь то огромное дело, выстраивающееся долгими и упорными годами. И оправдание всем наркотикам, алкоголю и сигаретам, кажется, лежит на самой поверхности. Богатым жить скучно. С самого детства Юн попробовал абсолютно все, о чем мечтает человек, без золотого билета в кармане. У него нет цели, Шим не ценит свою собственную жизнь. А для чего? Все, о чем он когда-то мечтал — уже исполнилось. Жить на родительской шее хорошо, а они и не против вовсе, единственный сын все-таки, наследник. Лучше пусть всегда будет под родительским крылом, нежели примет позицию добиться всего самостоятельно и ограничиться от них, выстроить высоченную непробиваемую стену между ними, зато докажет, что способен на большее. Позиция Джейка легка до невозможности: дают — бери, не дают — заплати денег и возьми. Сонхун, его одноклассник, а по-совместительству и лучший друг, близкий, платонический, связь с которым они поймали не так давно, но она поистине крепка, далеко не ушёл. Живет по тому же правилу, совершает такие же действия, говорит теми же фразами, даже одевается похоже. Но Джеюн и не против, наоборот, довольствуется тем, что смог разглядеть в Хуне хорошего, действительно надёжного человека. Жалел лишь об одном: о том, что не заговорил с ним раньше, сидел бок о бок на протяжении семи лет, и заметил только на восьмом году обучения. И с тех пор все происходило только вместе и впервые: первая искренняя дружба, первые ночевки в коттеджах друг друга, в которых запросто можно было утаить ораву людей и остались бы они незамеченными родителями, первые прогулы скучных уроков в частной школе, на которые закрывали глаза учителя за небольшой белый конвертик, первые компании, которые явно не приведут ни к чему хорошему и светлому, первые вечеринки со всем: с дорогим и качественным алкоголем, наркотиками, что добывались у проверенных годами диллеров, и ментоловыми сигаретами. Их аромат, почему-то, запомнился по-особенному сильно, застрял на слизистой и не выветривался с той самой первой тяги. И первые чувства, вспыхнувшие между парнями, ощущались неправильными. Связь казалась сильнее обыкновенной дружбы, да и под влиянием спиртного оковы снимались, разум отходил на последний план, действиями правили лишь чувства, желание приятных ощущений от прикосновений, и отсутствие какого-либо контроля. И они скрывали, не переходили ту выдуманную однажды грань, дабы не разрушить все, что накапливали годами. Но от этого, казалось, становилось лишь больнее, а притяжение только усиливалось. «Запретный плод сладок», но у парней была действительно хорошая, отменная выдержка. Или это все боязнь, непринятие, неосведомленность, ведь в России про это не говорят, в нашей стране такое запрещено законом. Да и против родителей желания идти не было, мало ли отберут последнее, ограничат расходы, или вовсе отрекутся, найдут нового, перепишут наследство правильному человеку, пусть и не родному по крови. Возможно, отправят на лечение этой болезни, привяжут к электрическому стулу, поставят огромный плазменный телевизор и будут показывать слайдшоу, мелькающие картинки обнаженных, до жути сексуализированных и опошленных девушек, а на фотографиях с мужчинами: брутальными, мускулистыми и с бородой, будут бить несильными, но доходящими до самых костей, разрядами тока. И, быть может, излечат однажды, путём насилия конечно же. Или только усугубят ситуацию, усилят желание попробовать запретный плод на вкус, ведь поцелуи парней действительно сладки: ваниль, перемешанная с горечью янтарной жидкости, алкоголя, коим пропитаны искусанные губы. Кто знает, может, Джеюн и Сонхун губят своё здоровье, убивают организм, медленно распадающийся на множество мертвых клеток, только чтобы забыться? Ведь когда ты не трезв, когда кончик носа весь усыпан белым порошком, можно списать все на них: на замутнённый из-за коньяка разум, на человека из другого измерения, побуждающего тебя вытворять такое, когда все выстроенные дороги на столе испарялись. Легче смахнуть, свалить вину на кого-то, точнее — что-то, сказать, мол, был не чист, что это все моя развязная пьяная сторона. И для чего? Для оправдания. Ведь так будет правильнее, так будет спокойнее внутри, где-то в области сердца. И чувства, любовь, что затаилась в душе — будет казаться выдумкой, вымыслом, дабы убежать от реальности, от скучной жизни, где все строго по расписанию. И в этом мире дозволено все: в нем есть свобода действий, независимость от родителей, а главное — любовь между людьми. Настоящая, чистая, искренняя любовь, которую не считают неправильной. Любовь, стандарты которой размазаны, их нет. Их нет, как и типичного шаблона, клише, по которому любовь возможна исключительно между парнем и девушкой. И в этой реальности все хорошо, пока запрет на чувства не достигнет и их, парней, Джеюна и Сонхуна, которые не желают возвращаться, не хотят, чтобы действие нейролептика заканчивалось, ведь здесь, в России, тяжело. Здесь, в России, никто не признаёт, никто не понимает их обыкновенной любви. Любви между парнем и парнем. И пока мир будет настроен против, пока общество будет рушить счастье, пока правительство будет запрещать чувствовать, они останутся друзьями. Так в нашей стране безопаснее, так в России жить правильнее. И, казалось, вот она, долгожданная и желанная свобода: двадцатое мая, последний звонок, семь часов вечера, несвязные крики одноклассников, успевших знатно опьянеть от нескольких бутылок пива, прохладная вода, прибой родного моря, Чёрного. И солнце медленно, почти незаметно, садилось за горизонт, заливая своими медными лучами, волшебным свечением с переливающейся пыльцой, окрестности города, водную гладь, ходящие туда-сюда оголенные тела в одних лишь плавках, туристические теплоходы, личные яхты и рыбацкие лодки, привязанные у самого берега. Хорошо это, наверное, когда есть связи. В любой момент, из-за своей прихоти, мгновенной надобности, можешь спокойно закрыть на вечер пляж, арендовать двухэтажный особняк на побережье Чёрного моря. И ради чего? Ради обыкновенного прощания со школой, ведь такое событие происходит один раз в жизни и нужно сделать так, чтобы оно запомнилось навсегда и согревало душу холодными зимними вечерами, когда за окном падают снежные хлопья, а новогоднего настроения так и не прибавилось. И этой ночью родители каждого ученика могут спокойно закрыть ворота своих вилл, ведь ждать ребёнка нет надобности. Сегодня, двадцатого мая 2022-го, ни один из детей не вернётся домой, у них праздник и никто не имеет права лишать их его. Так и проходил вечер одиннадцатого класса: шикарный особняк с множеством огромных комнат, путей, развилок и длиннющих коридоров, в которых можно с лёгкостью заплутать, выключенный везде свет, одни лишь светодиодные переливающиеся лампы. Фиолетовый перетекал в синий, а синий сменялся фиолетовым, и так по кругу до окончания их импровизированной вечеринки. Громкая музыка била в уши, раздавалась ритмами внутри тела, не позволяла расслышать ни единого слова своего собеседника, да и необходимости в этом не было. Никому непонятные танцы, хаотичное дрыгание телами в такт музыке, а энергия так и плещет, словно бесконечную батарейку вклинили в тела каждого, дабы веселье не заканчивалось до самого утра. Новоиспечённые парочки, закрывшиеся в одной из комнат гигантского по своим масштабам дома, лишавшиеся своей невинности, путём самых грязных поцелуев и незащищенного секса. И компании девушек тоже были, собирались в круг, играли в «правду или действие», а к ним и парни подсаживались. Задавали друг другу каверзные вопросы, заставляли делать непристойные вещи, которые только могли скрываться в чертогах подростковых мыслей, слегка похотливых и завязанных на одной лишь интересующей их любви. И бесконечный запас алкоголя, которого, казалось бы, хватит на ещё несколько таких вечеринок, подходил к концу. Тогда-то они, пьяные, переплетающимся от спиртного ногами, шагали в местный магазин, работающий круглосуточно, брали тележки и забивали их доверху горячащей жидкостью: тут и пиво в обыкновенных стеклянных бутылках, и разливное тоже было, дорогие вина, несколько видов мартини и лучшее шампанское для, как говорил Чонсон, прекрасной половины их класса — девушек, и алкоголь покрепче, а именно разъедающая горло водка, жидкий янтарь — коньяк и виски, кому-то из дома даже умудрились всучить самогон. И естественно много-много газировки, которой они планировали разбавлять свои напитки, но, почему-то, даже четверть купленного не использовали. Про закуски, всякие разные снэки и говорить не стоит. Каждый был голоден, поэтому еда разлеталась только так. Джеюн, если честно, не сильный любитель находиться в шумных компаниях, где кто-то да заставит его выпить не такой уж и желанный алкоголь, затащит его поиграть в типичные игры для компаний, начиная от «мафии» и заканчивая «бутылочкой». Он предпочитает отдыхать один на один с человеком, точнее, с Сонхуном. Кажется, ради него Юн и явился на проводы одиннадцатого класса. Целый вечер старался избегать одноклассников, если заставляли выпить — незаметно выливал жидкость в цветочный горшок, если задавали вопросы — нагло врал, не желая делиться тайным, сокровенным, правдой, доступной только Хуну. Да и веселья, для кого-то желанного счастья, такие скопления людей Шиму не приносили, ни громкая музыка, ни обилие алкоголя, сигарет и наркотиков не делали его радостным, смеющимся со всего подряд. Ему нужен лишь Пак рядом, тогда и смех заливистый, и счастье, и радость, и веселье, и вся палитра положительных эмоций появлялась только от одного присутствия Сонхуна около плеча. Из года в год Джеюн на своё день рождения загадывал одно простое, легко выполнимое, но далекое, практически недосягаемое, желание, которому сбыться, казалось, суждено лишь в следующих жизнях: не бояться любить Сонхуна. Джеюн сидит один на берегу, наблюдает за тихим, спокойным морем, волны которого изредка бились о побережные огромные камни. Следит за надвигающимися чёрными тучами на ночном небе, усыпанным россыпью из самых ярких звёзд, мелких-мелких, будто кто-то уронил серебряные блестки на небосвод. Совсем забыл про песок, который определенно проникнет под одежду, прилипнет к вспотевшему от духоты телу, и останется принять прохладный душ, дабы избавиться от него. Он забился под ногтями, спрятался на угольных волосах, приклеился к длинным хлопающим ресницам и остался скрипеть на зубах. Уже завтра, наверняка, из него будут строить песчаные замки, возводить города или ходить по побережью в поисках того самого фантомного клада. Легкий весенний ветер доносит ароматы соленого моря, заполняет ими прокуренные легкие, тем самым заставляет погрузиться в момент. В момент абсолютной свободы, когда жизнь начинает казаться чёткой, а не чем-то затуманенным и размытым. И только Сонхун подходит из-за спины, хлопает по плечу, выводя Джейка из глубоких размышлений, протягивает предварительно открытую бутылку пива и усаживается рядом, не оставляя и миллиметра между ними. Такой же не ценитель сборищ подростков, шумных вечеринок и компаний, предпочитает посидеть с Джеюном на берегу моря и смотреть на уже разбушевавшиеся волны. И вот на самом деле какой парадокс, настоящий нонсенс, они с Джейком одинаковые: у них одни интересы, одни вкусы и предпочтения, одни мысли и чувства, даже тип личности, и тот совпадает. А таких, между прочим, редко встретишь. Определённо предназначенные судьбой, ещё до рождения их встречу предрекли, их сближение знали заранее, написали наперёд, ведь у каждого человека есть тот, с которым им суждено быть. И в такие моменты желаешь не встречать, не сближаться, не знать друг друга, осознавая, что дальше «друзей» заходить нельзя, ведь это запрещает целый мир. И лучше всю жизнь скитаться в одиночках, забываться в разовых встречах и знакомствах, дабы заполнить дыру в сердце, чем найти человека, залатавшего эту самую дыру, но черту переходить нельзя ни в коем случае. И такая любовь в разы, в десятки раз больнее, чем ее отсутсвие. Головой, главное, понимают свои чувства, а признать боятся — неправильно.       — Скоро дождь начнётся, тучи собрались, и море бушует сегодня, — прошептал Шим, спокойно, как обыденность, взяв предназначенную для него бутылку.       — И ветер сильный поднялся, совсем на весну не похоже, — Сонхун усаживается поудобнее, отвечая Шиму тем же полушёпотом. Кладёт ладонь на оголенную коленку, ведь шорты едва доходили до неё. И взгляды ни разу не пересеклись, опасно это, лишь взоры устремлены на линию горизонта, полностью размывшегося от морской пены. Кто знает, может, там, на самом дне, есть город, забытый, заброшенный, покинутый, в котором больше нет жизни, созданный специально для Джеюна и Сонхуна. Возможно, хотя бы в нем, они бы не думали про все запреты, про все законы и правила, и спокойно любили бы друг друга, забыв про слово друзья.       — Как выбрался от девочек? — слегка ревниво усмехался Шим, делая первый глоток. Обжигает.       — Сказал, что родителям позвонить надо, кое-как отпустили, — Пак положил голову на острое плечо Шима, тело которого прикрывало белое поло. Пахнет Джейк вкусно, слегка терпко и в то же время ненавязчиво. Все тот же аромат приторной ванили, который подходит, казалось бы, всем, но никому, кроме Джеюна, одновременно. И хочется вдыхать и вдыхать, заполнить лёгкие не горьким никотином с нотками ментола, а ароматами Шима. И действовал его запах сильнее сигарет, расслаблял тело, очищал разум, расставляя все мысли по полочкам, все на своих местах, распутывал узел, завязавшийся внизу живота. Подол футболки давно не справлялся с порывами ветра, он проникал внутрь, щекотал перебегающих с тела на тело мурашек, и самое главное, позволял наслаждаться ванилью в полной мере.       — Сильно устал? — Джеюн гладит Сонхуна по голове, перебирает его осветлённые блондинистые пряди, а взгляд все так же устремлён на воду, луна в которой отражалась по-особенному завораживающе.       — Нет. Сейчас мне хорошо, а в доме я устал, и болела голова, но все пришло в норму. Спасибо, — из огромной тучи, проплывающей над головами, посыпались маленькие кристаллики воды. Небо плачет, искренне сожалеет парням, чьи сердца, кажется, скоро не выдержат так сильно биться.       — Я рад, — Джеюн продолжает играть с волосами, незаметно целует в макушку, оставляя самые горячие отпечатки. И отлипать совсем не хотелось, тело пылало, а комок внутри, казалось, ещё чуть-чуть и полностью овладеет Джеюном и он будет не в силах совладать с собой, сдерживать желание прикоснуться к лицу Сонхуна, дотронуться до его тела, вдыхать аромат порошка, самый запоминающийся запах свежести, только что постиранного белья.       — Нас никто не увидит? — Сонхун насторожен, ему страшно. Страшно лишь от одной мысли, что его могут заметить, поймать с поличным. Но и отрываться от плеча желания нет, лишь одно красное пятно на щеке, отпечаток от выпирающей кости, остался на Хуне и нежные, до невозможности приятные и желанные поцелуи в макушку, достающие своим теплом до самого сердца.       — Надеюсь, что нет. Не хочу, чтобы они растрепали все отцу, а они могут, — не отрывался Джеюн. И алкоголь перестал доставлять удовольствие, почти нетронутая стеклянная бутылка ненадежно стояла на песке, подуй ветер чуть сильнее, тут же свалится, разлив всю желтоватую жидкость.       — Он тогда нам несколько месяцев видеться вне школы запрещал, а мы просто обнялись, — Сонхун не выдерживает, проникает под тканевую рубашку, касается пресса и боков. Жаждет потрогать каждый сантиметр, ощутить подушечками пальцев каждый бугорок, каждую неровность, обвести те немногочисленные родинки, местоположение которых давно запомнил, пройтись по выпирающим ключицам и вновь вернуть руку на место, под левую грудь, пальцами ощущая каждый удар сердца. С каждой минутой дождь усиливался, волны били о прибой сильнее, намочив ноги парней. С неба падали бесконечные капли, прозрачная вода, намочившая насквозь Джеюна и Сонхуна. Теперь белые рубашки плотно прилипли к коже, демонстрируя все изгибы тела. И напряжение возросло в разы. Хоть на улице сильно похолодало, морской бриз лишь усугублял ситуацию, парням было жарко настолько, что они желали наконец избавиться от ненужной одежды, сковывающей их движения, не позволяющей ощутить прикосновения друг друга в полной мере. Но они не снимают, продолжают испытывать дискомфорт, ведь про грань, даже при затуманенном разуме, не забывают. Знают, что в любую секунду кто-то может выглянуть в окно, сфотографировать их и отослать родителям парней.       — Вернёмся сюда, когда все это закончится, когда мир будет не против нас, и будем обниматься сколько душе угодно, — пытался успокоиться Джеюн, но слова из его уст вылетали отрывистые, практически неразборчивые, скомканные. Пак оторвал свою голову от нагретого плеча, смотрел в упор, рассматривал малейшую деталь на лице, то и дело поджимая губы. Сам себя соблазняет, пытается проверить свою силу воли и у него это получается.       — Когда это все закончится, нас уже сменит несколько поколений, — обезнадежил Джеюна Сонхун. А у самого слеза скатилась по щеке, смешиваясь с каплями весеннего ливня. Джеюн пропустил все мимо ушей, перебирал пальцами, чтобы успокоиться, даже про открытую бутылку пива вспомнил, дабы ненадолго отвлечься. Наблюдает за вечно дёргающимся кадыком Пака, судорожно сглатывающего поступающую от напряжения слюну. И сам не так далеко ушёл, закрывает глаза, но уйти в темноту не получается, перед глазами всплывает очертание Сонхуна, его лицо и кровоточащие от нескончаемых укусов губы. И дождь становится лишь обильнее, влажная чёлка давно упала на глаза, вся та укладка, что стойко держалась на протяжении дня, исчезла под напором воды. И гром гремит, и молнии сверкают, раздаются в темном небе, своим свечением затмевая звезды и луну.       — Прости, Юнни, я больше не выдерживаю. — выдавил из себя Сонхун. И песок, застрявший в горле, не позволяет вымолвить и слова, забивает связки, крадя самое ценное — голос. И получилось у Сонхуна совладать со своими чувствами несколько минут, видимо, не настолько хорошая у него сила воли, что он решил стереть нарисованную на парте мелом линию, границу, зайдя за которую, они перестанут быть друзьями. Сонхун жадно прильнул к пухлым, залитым алым, губам Джеюна, желание которого оказалось не меньше. Капли продолжали попадать на голову, за шиворот рубашек, делая песок под ногами неприятным, мокрым. Поцелуй получился медленным, вязким, до такой степени желанным, что сердце готово было выпрыгнуть, а лёгкие — перестать принимать поступающий кислород. И руки хаотично передвигались по телу, то спину обхватят, то в волосах зароются, слегка оттягивая шелковистые пряди. И момент хотелось продлить, остановить время, чтобы все люди на Земле замерли, а они продолжили сидеть на берегу под проливным дождем, кусая губы до крови. Но лишь приближающиеся крики, непонятные вопли и возгласы остановили, не дали вдоволь насладиться минутной слабостью, когда единственный раз они перешли черту в почти трезвом состоянии. И завтра, наверняка, они спишут его на пиво, которое не успело подействовать, на непринужденную атмосферу и банальную ошибку, продолжив вести себя как обыкновенные друзья, до первой белой дороги. И первый поцелуй они разделили друг с другом.       — Забыли? — без особого энтузиазма выпалил Джеюн, он встал, отряхивая одежду от прилипшего песка, все безуспешно. Юн протянул руку Сонхуну, чтобы помочь тому подняться.       — Забыли. — с досадой произнёс Хун, принимая помощь от друга. Так, сделав вид, что на побережье под тусклым свечением луны и проливным дождем, ничего не произошло, парни отправились навстречу надвигающимся голосам. Их ждёт долгая, скучная и неуютная звездная ночь, и единственным приятным напоминанием о ней останутся лишь раны на губах, которые в скором времени заживут окончательно. Они ничего не забыли.

***

A glimpse of the silhouettes,

A night that they never forget

Экзамены совсем не за горами, считанные дни остались до математики, которую, по стечению обстоятельств, парни пишут самой первой. Сегодня личным репетитором для Сонхуна будет Джеюн, ведь только у него получается научить Пака решать уравнения и строить графики. В доме Джеюна много места, ещё больше комнат и обслуживающего персонала: дворецкие, повара, садовники, даже уборщики есть, и приставленные к родителям телохранители, благо Шим смог уговорить их не ставить никого к нему. Слишком некомфортно, когда за тобой по пятам следует человек в костюме, подслушивает каждый разговор и наверняка передаёт все родителям. Да и обо всех веществах можно позабыть, не позволял бы телохранитель шаркать по тёмным переулкам, в надежде в кромешной темноте отыскать ту самую дыру в стене, где лежит очередная для них с Сонхуном доза. Самая дальняя комната на втором этаже принадлежала Джеюну. В ней, вероятно, каждый ощущал себя уютнее, нежели в остальном доме. Слишком пустой и необжитый, словно жизни там как таковой и нет. Лишь в родительской спальне и в столовой. Возможно, в подвале царила настоящая вакханалия, ведь там находились комнаты персонала. Но никто из членов семьи Шим не намеревался туда заходить, слишком все занятые для таких проверок. А у Джеюна все по-другому, по-простому. Казалось, зайдя к нему в апартаменты, и не поймёшь, что находишься в доме одной из самых богатых семей в стране. Двуспальная кровать с фирменным постельным белоснежным бельём, мама Шим наверняка выбрала хлопковое, приятное телу. На полу расстилался мягчайший ковёр, по которому очень приятно ходить босиком, словно шагаешь по пушистому облаку. Серые стены увешаны плакатами, деревянными досками с полароидными фотографиями, рисунками с самого раннего детства и грамотами, которые Юн получил, участвуя в каких-то школьных конкурсах. Из выделяющегося лишь письменный стол, белый-белый, без единой полки или выдвижного ящика, на нем стоял игровой компьютер, а рядом находилось дорогое кресло, чтобы удобно было играть и, конечно же, кондиционер, частенько он спасал в жаркие летние деньки. Он стоит у самого окна, от этого порой сложновато проветрить помещение. На первый взгляд — обычная комната среднестатистического подростка. И прикроватная тумбочка, и жалюзи на окнах, и комод с одеждой, ее у Юна оказалось не так много. Такой же хаос и беспорядок: разбросанные вещи, пустые бокалы из-под чая, обертки и фантики, конспекты и домашнее задание от репетиторов. Типично.       — У тебя же есть? — с нетерпением спрашивает Сонхун. Прошло несколько часов, как они занимаются, самое время расслабиться. Хочется поскорее списать все прикосновения на действия нейролептика.       — Обижаешь. Сегодня только забрал, — достал из рюкзака несколько пакетиков с белым порошком Шим. Вот и куплен билет в другое измерение, в иную галактику, где все дозволено. И никто их не побеспокоит в этот момент побега из реальности. Есть только Джеюн, Сонхун и несколько белых дорожек ЛСД. Джеюн высыпает содержимое пакетика на маленький переносной столик, который они поставили подле кровати, делает четыре ровные линии, поправляя их банковской картой, той самой, полученной ещё в детстве. Две для Сонхуна и две для него самого. На счёт «три» парни вдохнули первую дорожку, пошла хорошо, даже отлично. Расслабляющий эффект тут же накрыл с головой, принёс искусственную радость, заставил откинуть голову на помятую кровать.       — Юнни, — шептал Сонхун. В их душевных разговорах никогда не слышалось громкого тона, никто из парней не повышал голоса, говорили лишь еле выпаливая слова. Кто знает, может, боялись, что кто-то посторонний услышит. Или, быть может, остерегались взболтнуть лишнего, поэтому и шептали, надеялись пропустить мимо ушей. Или сделать вид, что не услышали. Делать вид они умеют.       — Слушаю, Хунни, — перед глазами все плыло, размывалось. Все, кроме лица Сонхуна, оно выглядело чётче, чем в реальной жизни. Парни сидят на полу, кровать оказывает поддержку для ватного тела, придерживает их, позволяет опереться, положить голову на упругий матрас. И глядят они в глаза друг друга, наблюдают за расширяющимися зрачками, а сами отрезаны от мира, остались на одном единственном островке, и никто не способен до них добраться.       — Может, ну его все? — Сонхун тянет руку, обводит округлые скулы Шима, поправляет упавшую на лицо чёрную челку, большим пальцем проходится по пухлым влажным губам, а у самого рука потяжелела, весит больше тонны, но старается держать, дабы не навредить Джеюну.       — В каком смысле, Хунни? Мы же думаем об одном? — Джеюн тянется навстречу руке, перебирает пальцы на свободной, где-то там, внизу, у подножья кровати, касается ладони, надавливает на каждую костяшку, сплетает руки в замок, сжимает крепко-крепко, не желая отпускать.       — А нам хватит, Юнни? — в их измерении погасло солнце, лишь феи освещали силуэты парней, плывущие на огромной льдине по чёрному-чёрному ничему. Но в реальном мире комната пылала от заливистых лучей, и никто из присутствующих не додумался зашторить окно, а сидели они на том самом пушистом ковре.       — Должно хватить, — Джеюн придвинулся ближе, ощущая обжигающее дыхание Сонхуна. — Только, Хунни, дай обещание, — шёпот Юна стал на несколько тонов тише, но, несмотря на это, в ушах Сонхуна он раздался самым звонким громом. Парни сидят лицом к лицу, оставляя на пылающих щеках ожоги, залазят слегка трясущимися руками под футболки, обводят излюбленные изгибы, надавливают на выпирающие кубики пресса, вдыхая ароматы ванили, мешающиеся с невозможной свежестью.       — Хунни, дай обещание, что мы снова встретимся, — волосы Сонхуна шелковистые, что удивительно при выходе из чёрного в блонд, Джеюн любит играть с ними. — Встретимся там, и встретимся здесь, в Сочи, в мае, — Джейк сжимал руку сильнее, действие наркотика немного развеялось, стены лишь встали на место, но Сонхун, почему-то, сиял только ярче.       — Обещаю, что мы встретимся и там, и здесь, Юнни. Я готов прийти к тебе в любое место, только, пожалуйста, дождись меня, — Сонхун перестаёт касаться лица Джеюна, тянется к пакетику свободной рукой, другой продолжает сжимать ладонь Шима, хочет продлить эффект, купить дополнительные часы в другой вселенной. И на этот раз Сонхун делает несколько дорожек, след которых и вовсе пропал без вести через пару минут. Полная эйфория и ощущение прострации, иной мир полностью принял их, объял в свои оковы, утаил выход, спрятал дверь с огромным железным замком, а ключ выкинул в бездну, не желая выпускать никогда. Теперь Джеюн и Сонхун навсегда запечатаны в их собственном измерении, без стен и окон, без правил и запретов, с полным ощущением свободы в лёгких, и воздухом, сужающим горло. Дышать тяжело. Почему эта реальность стала пугающей?       — Юнни, мне холодно, это все снег, да? — из последних сил держится Сонхун, его глаза вот-вот закроются, кто-то из того измерения пытается забрать у него Джеюна. Пак держит крепко, обнимает сильно, почти ломая и без того ноющие рёбра.       — Да, Хунни, это все зима. Мы же не оделись тепло, — кашлял Юн, ещё чуть-чуть и слюна смешается с кровью, которая пыталась вырваться наружу из организма.       — Юнни, мне страшно, я не чувствую конечностей, — ощущение, будто Сонхун находится под самым сильным наркозом в мире, даже при огромном желании невозможно почувствовать тело. И касания Джеюна перестали обжигать и приводить к жизни.       — Главное, сдержи обещание, Хунни, я тоже сдержу, — Джеюн набрался сил, поцеловал Сонхуна в вспотевший лоб. Сонхун становится холодным. — Я тоже ничего не чувствую, Хунни, — последнее, что сумел произнести Джеюн. Глаза парней медленно закрылись, то измерение забрало их в свою тьму, даруя новую жизнь, о которой Шим и Пак грезили так долго. И дыхание больше не согревает, и прикосновения не обжигают, и сердца, кажется, не бьются. Теперь любовь их чистая, искренняя, светлая, как парни и хотели.       — Господин Шим, ваш отец велел принести вам с Сонхуном фруктов для продуктивной работы, — вошел в комнату дворецкий Ли. И перед глазами его совсем не та картина, которую он ожидал увидеть. В минуту страх и паника охватили с головой, поднос с фруктами валялся на полу, виноград разлетелся по всей комнате, закатившись под кровать. Хисын подбежал, первым делом проверяя Джеюна. Его лицо бледное, практически синее, а в уголках губ сгустки крови. Пульс прослеживается слабый, едва ощутимый. Хисын набрал скорую, оказал первую помощь Юну, совсем забыв про его друга, чью руку Шим продолжал сжимать. А как же обещание?

***

And he had said darling your looks can kill,

So now you're dead.

Белый свет, ослепляющий, выжигающий глаза паяльником, раздражающий зрачки, заставляющий руки, запутавшиеся в трубочках капельницы, невольно почесать их. Но боль неимоверная, такую человек может выдержать с трудом, не издав ни единого изнывающего стона. И вокруг все белоснежное, кажется таким чистым и стерильным. И первая мысль, пришедшая к Джеюну в голову, была именно такой: вот оно как, после смерти-то. Все белым бело. А где Сонхун? Он же обещал. Когда мозг проснулся окончательно, а глаза привыкли к золотистым лучам, Джеюн понял все. Шим не выполнил обещание. Руки ужасно изнывали, двигаться оказалось больнее, чем думалось Юну. Иголки, казалось, всадили глубоко, до самых костей, и в организм вливался не обыкновенный физраствор, а нечто разъедающее кожу изнутри, сродни лаве из самого жерла вулкана. Джеюн сел, облокотился о спинку кровати, тело ломило сильно, будто прямо сейчас кто-то маленький сверлит каждую косточку, режет ножницами ткани, вены, оставляет увечия на внутренних органах и выворачивает желудок наизнанку. Говорить тяжело, дышать, собственно, полегче. Джеюн нажал на кнопку вызова персонала, это единственное, на что ему хватало сил.       — Где Сонхун? — разбушевался Юн, стараясь держать голос при себе. Боль сдерживала.       — Господин Шим, выпейте сначала воды, вам нельзя перенапрягаться, — милая девушка, казалось, сейчас в обморок упадёт только от одного гневного взгляда Юна.       — Я сказал: «Где Сонхун?!»— перешёл на крик Джейк. Он вопил, разрывая свои голосовые связки, пытался добиться ответа. И боль перестала сдерживать, она отступила.       — Господин Шим, вы не приходили в сознание два дня, — вводила в курс дела медсестра. Но, Джеюна, кажется, это совсем не волновало. Лишь бьющееся стекло в голове и отсутствие Сонхуна в поле зрения — единственное, что беспокоило Шима в данный момент.       — Приведите Сонхуна, сейчас же! Мне нужен Сонхун, дайте мне его увидеть! — вопил Джеюн, желваки на его висках впервые проявились, настолько сильно он разорался, собрав своим криком весь медицинский персонал и парочку зевак из соседних палат.       — Господин Шим, тут такое дело, — мямлила юная девушка.       — Где Сонхун?! Приведите мне его, я хочу увидеть Сонхуна! — перебивал своим криком Джеюн. Он не желает слышать ничего. Ему лишь необходимо убедиться, что тот находится в соседней палате, в его венах такие же иголки от капельниц, а в комнате так же солнечно и чисто.       — Господин Шим, Сонхуна не удалось откачать, скорая приехала слишком поздно, — тараторила девушка, перебирая подол своего медицинского халата.       — Я повторяю: «Где Сонхун?!», — Юн пытался сделать вид, что ему послышалось, что его мозг попросту исказил информацию. Он отказывается верить, не желает воспринимать сказанные медсестрой слова всерьёз. Сонхун же не мог. Сонхун же обещал.       — Господин Сонхун умер. Двадцать второго мая его не стало, передозировка и остановка сердца, — вошел в палату Хисын, человек, спасший жизнь Джеюну, совсем наплевав на его друга.       — Приведите мне Сонхуна! — бился в сильнейшей истерике Шим. Юн выдернул все иголки из своих вен, скинул тяжёлое одеяло с ног, схватился за волосы, готовый вырвать их все, чтобы ни единой волосинки не осталось.       — Но, его нет, господин Шим, — старался успокоить Ли. Он подошел ближе, хотел заключить в объятия, прижать к груди и гладить по голове, чтобы Джеюн перестал рыдать.       — Выйдете! Уйдите все и приведите мне Сонхуна! — окончательно осип Джеюн. Шим захлебывался в собственных слезах, пытался кричать, бить себя по саднящему телу, но эта боль казалась никчемной, по сравнению с той, что находится внутри, у сердца. И все ушли. Покинули палату Шима. Оставили его одного, как он и просил. И только единственную просьбу выполнить уже не получится: Сонхуна никто не приведёт. Сонхун теперь находится в ином измерении, оставив Шима в реальности. И даже время не способно спасти Джеюна: Юн больше не смеётся, не дышит и не живет. Шим завязал со всем: с наркотиками, алкоголем и сигаретами. Шим завязал со всем: с любовью, чувствами и счастьем. Шим завязал с жизнью, обретая себя на бесцельное существование.

***

Swim with me

I think I could see the beach

Двадцатое мая 2023-го. Прошло недостаточно времени, чтобы избавиться от боли, найти нового человека, кто скрасит будни, научит заново дышать. Но его хватило, чтобы осознать потерю. Что Сонхун не просто скрывается, что их общение не ограничил отец, что Пак не избегает его. Как тяжело было признать, что Хун в другой галактике, сидит и ждёт, когда Джеюн выполнит обещание. А Шим лишь слоняется по Земле, в той реальности, которую ненавидел и продолжает ненавидеть сильнее, ощущая себя полным предателем и слабаком. Предателем, потому что не выполнит обещание. А слабаком, потому что заставил Сонхуна ждать, давая надежду на его появление. С того дня пляж не открывали. Семья Джеюна выкупила его по просьбе Юна. Он ведь ничего не забыл. Там все осталось, как прежде. Даже следы, казалось, принадлежали Сонхуну. Во всяком случае, хотелось в это верить. Хотя, пляж пережил жаркое лето, прохладную осень, морозную зиму, и наконец вернулась тёплая весна, когда все началось, но так и не успело закончиться.       — Ничего не закончилось, Хунни, — сидел на побережье Джеюн, купив такую же бутылку пива, которую принёс ему в тот день Сонхун. Правда, не открыл. Завязал. — Я сказал, что мы должны прийти сюда, когда все закончится, но ничего не закончилось, Хунни, а я сижу тут и рыдаю. — пытался стереть слёзы со своего лица Джеюн, но все попытки были бесполезны, ведь соленый поток лишь усиливался. И волны вновь разбушевались, над головой пролетала огромная туча, та же, что и преследовала их в тот день, на Джеюна попадали капли, те самые кристаллики воды. Как иронично. И гром гремит, и все те же молнии сверкают. Только отличие одно, самое заметное и доставляющее больше всего боли: Сонхун не сидит на берегу моря, его голова не лежит на плече Джейка, его руки не проникают под рубашку Юна, а его губы больше никогда не прикоснутся к джеюновым.       — Хунни, я обязательно приду к тебе, ты только дождись. И, обещаю, мы больше не будем друзьями, тогда уж точно это все закончится, — шептал Джеюн, обнимая себя, дабы хоть на мгновение почувствовать живое тепло Сонхуна. И сидел Джеюн долго, насквозь промокший, дрожащий от ветра, леденящей кожу воды, ведь сейчас нет Сонхуна, дыхание которого согревало в столь холодную весеннюю погоду. И говорил Джеюн обо всем на свете, делился тем, что произошло за этот год, а глаза успели опухнуть от нескончаемых слез. И закончилась их история, так и не успев начаться. И кто знает, может, Джеюн по-прежнему не выполнил обещание? Или, быть может, Сонхун все же дождался Джеюна в ином измерении?

Cause it's too cold, for you here.