Мир через объектив или/и полимер

— Это сюда… Этот лазер в этот ряд… Да ёб твою мать. Вот же курва… — прошипела Люсенька, ломая голову над решением головоломки с реле безопасности уже минут пятнадцать или двадцать, хотя казалось, что проходит вечность (в личном полимерном мирке закон времени не действует, а без «ока» в мир реальный время суток теперь вообще не определить, что особенно нервировало). На первый взгляд девчушке казалось, что создать правильную последовательную комбинацию — так элементарно. Но на деле выяснилось, проще решить неопределённый интеграл да нарисовать график степенной функции из области углублённой математики, чем разобраться с техникой. Эта круглая настенно-полимерная хреновина отказывалась ей подчиняться, препятствуя активации неизвестно чего и просто действуя на нервы каждой ошибкой под красным свечением. Годами ранее Захарова бы сто раз подумала, прежде чем начать химичить с приборами непонятной для неё конструкции по совету от сомнительной личности, у которой так и заметна привычка недоговорённости. Но из-за сегодняшних неудач, чувств ревности и мыслей, что у неё отбирают самое дорогое, терпение у Люсеньки оставляло желать лучшего, а упрямство только усилилось и подталкивало на действие идти вперёд. Чтобы то ни было, какие сюрпризы ей не уготовили «Коллектив» и этот ХРАЗ (который не ясно тоже; присутствовал ли он сейчас на месте или исчез, так как молчал назло, слушая гневные тирады подростка), Люся даже готова нырнуть в самый глубокий омут, лишь бы только суметь поговорить с подругой, услышать её голос на личном контакте и заветные слова тем самым искренним тоном, на какой была способна только она — Шмелёк Ирина Сеченова: «Я прощаю тебя… Давай начнём нашу дружбу с начала?» — Кома познана, жизнь на грани познана тоже. Чего уж теперь бояться?.. — Захарова не заметила, как её собственные размышления сорвались из уст, на что она сразу отмахнулась, не желая таким образом откровеничать перед невидимым ХРАЗом. Хотя, думала девчушка, есть ли смысл что-то скрывать от Массива, если сейчас напрямую связана с ним полимерами? А полимеры, как правило, — носитель информации. И вскоре лазерная комбинация реле наконец-то была составлена правильно, на что Люсенька глубоко и шумно выдохнула, будто совершила челночный бег расстоянием в десять кругов. Испытанная за минуты мучений усталость отошла на последний план, уступив место чуть ли не редкостному счастью: — Ну слава тебе, Хомо Футурум! Снизошло чудо! И где это?.. Ну это?.. Что это вообще дало? Девчушка стала вопросительно оглядываться по сторонам своего личного полимерного мира, обратив сначала внимание на полимерную дверь, ведущую к управлению сломанной перчаткой П-3. Была так уверенна, что сюрприз будет напрямую связан с открытым доступом к другой перчатке (мысли о шоковой терапии для Нечаева особенно очаровывали Захарову до состояния вожделения… и мести). Но дверь как и была недоступна, так и осталась, к её разочарованию. А за минуту осмотра Захарова осознала, что вообще никаких изменений или срабатывания тайных каких-то механизмов нейросети не наблюдается. И даже «окон» в реальных мир не проявилось. Разочарование достигло апогея. — Ты чё, интерфейсная гнида? ОБМАНУЛА МЕНЯ?! — рявкнула Люся в пустоту, злясь и мечась из стороны в сторону, проклиная всё на свете, особенно себя за свою проявленную доверчивость в отчаянном положении. И это доводило до слёз, до едва сдерживаемых всхлипов. — Снова и снова на те же грабли, блять! Даже на грани жизни не усвоила этот урок!.. — Проанализировав твоё состояние, я смею заявить следующее — твоё нестабильное психическое состояние задевает нервы зрения и мешает видеть… — спустя несколько мгновений молчания ХРАЗ подал свой невозмутимый тон. — Прекрасно! Я теперь ещё и слепая! Пиздец как ты умеешь поддерживать! — резко перебила его Любовь жирным, ядовитым сарказмом. — Не моя вина, что твоё нетерпение мешает смотреть окружающую обстановку более внимательно. — Было бы чему мешать! Да ничего тут не поменя… — Люся не договорила, когда в её поле зрения неподалеку от места, где минутами ранее велось управление полимерного наблюдения, что-то бросилось расплывчатое, красное. И это нечто словно околдовало всё её внимание до состояния покоя. — …лось. В «воздухе» над панелью беспечно плавал маленький кусок полимера агрессивной среды. Своим движением он напоминал медузу, а растянутым видом походил на пиявку, или слизняка, или угря. И, что самое интересное, его Люся видела не в первый раз за сегодня, отчего почувствовала вдруг спокойствие. Даже улыбнулась. В первый раз эта «пиявка» появилась в самый нужный момент — из-за вспышки гнева, одновременно смешанной с весельем и азартом. Благодаря ней серый фон вокруг Люси тогда постепенно наполнялся кляксами кроваво-красных пигментов, что заполняли пространство, словно в воду окунули испачканную краской кисточку, и остатки красной акварели расплывались на водной плёнке. «Пиявка», как самая долгожданная спасительница, дала её разуму хороший план по устранению Ласточкина со всем расчётом действий; чтобы достичь успеха и получить желаемое (и в очередной раз доказать себе и другим, что переговоры с недругами — бесполезная схема, которой пользуются только наивные идиоты и бесхребетные трусы). И вместе с этим щедро поделилась своей частичкой остаточной — так называемой на лексиконе Люсеньки — «красно-полимерной силой нейросети», чтобы активировать подчинение над ближним второстепенным ИИ. Пусть и удалось подчинить себе «Пчёл», но их функция лазерной стрельбы на тот момент точно не была лишней. Но когда Люсю извлекли из перчатки, связь с этой силой также пропала. Казалось, что навсегда. Теперь… — О, так вот что это за тайная лазейка! — обрадовалась она и, не отрывая глаз от красной «пиявки», подошла ближе к полимерной панели управления. Но стоило вытянуть руку, будто потянувшись за спелым плодом на высокой ветке, произошло то, что девчушка никак не могла предвидеть. Красный полимер, который в первый раз своего появления не проявлял признаков одушевлённого предмета, резко отлетел от руки в сторону со скоростью колибри на несколько метров. — Эй, что за дела? — радость мгновенно сменилась новой волной недовольства. — Необходимо выполнить мой следующий запрос. Для профилактики, — ответил без эмоций ХРАЗ. — Какая блять ещё профилактика? — прорычала Люся, прожигая свирепым взглядом впереди себя полимерную, тёмную пустоту. — Совсем меня за идиотку держишь?! — Я думал, что ты хочешь помириться со своей подругой. Снова утверждение как очередная издёвка над душой… — О, вот только не надо! Я знаю эту манипуляцию — играешься со мной на моём желании, недоговариваешь суть происходящего!.. Если ты надеешься, что я поведусь, то хуй ты угадал! Всё — я больше ничего делать не буду! — девчушка демонстративно выпрямилась во весь рост, дабы не выглядеть ссутулившейся, и скрестила руки на груди, гордо хмыкнув. — С места не с двинусь! — Это лишь твои догадки на основе твоих нетерпения и упрямства. И из-за этого ты недальновидна. По-твоему, зачем мне — голосовому интерфейсу Массива, который объективно является изобретением под контролем своего создателя — обманывать тебя? Что я могу сделать? Какая для меня выгода в так называемых на твоём языке «играх с тобой»? В чём смысл? — Да всё ты можешь! Ты можешь… Можешь… — понимая, что чётких ответов на вопросов у неё нет, Люся почувствовала себя растерянно, и что хуже того — неловко. И, в чём никогда бы не призналась, было так же стыдно. Забавная ирония. Перед людьми ни стыда, ни совести. А перед изобретением стало не по себе как перед кошкой, которой случайно наступила на хвост. Отвратительное было чувство. Бесило, когда приходится мысленно и, чего хуже — вслух, признавать свою неправоту. — Ладно, допустим. Выгоды никакой, махинаций нет. Но я по-прежнему не верю тебе: ты, кажется, умалчиваешь ещё какие-то детали. — Ты и не даёшь сказать. — Ладно-ладно. Молчу, — фыркнув, Люся снова приняла расслабляющую позу, облокотившись спиной на край панели управления как на краешек стола (за что при жизни иногда получала замечания от отца «Не облакачивайся — мебель двигаешь…»). — Так что это за профилактика? — Профилактика сопряжения, чтобы интерфейс лучше реагировал на твои мысленные команды. Поэтому я повторяю ещё раз. Ты точно готова к тому, что предстоит делать? Каждый шаг тобой продуман? Потому что нам нужно работать сообща. Если отступишь от собственного плана, даже лазейка «Коллектива» тебе больше не поможет. — Да, всё продумано. Я хочу только поговорить с Ириной. И всё. — Говорить ты умеешь, но так и не научилась быть до конца честной. — Если ты намекаешь на зама гендиректора и того громилу, то желание дать им люлей остаётся несбыточной мечтой только в голове. Забава ради. Просто шутка для поднятия настроения, не надо так занудствовать, — заверила девчушка, вытянув тонкую улыбку и скрестив средний и указательный пальцы, демонстрируя жест «честного» выполнения своего обещания. — Запрос отправлен. Но последнее предупреждение… — спустя несколько секунд неловкого молчания ХРАЗ вставил холодно. — Будет больно. Любовь не успела спросить для уточнения, как вдруг за считанные минисекунды красный остаток полимера, что до этого плавал неподалёку, набросился на девочку. Быстро проникнул в ноздри, втянувшись во внутрь как паразит. Стал двигаться дальше, сливаясь с сосудами, постепенно заполнял белки глаз поверх радужек… Сначала Люся не поняла, что произошло, не успела в первые секунды почувствовать постороннее вторжение в своё ментальное тело. Но вскоре полимер стал о себе напоминать, вызывая неожиданные приступы острой боли в области висков и переносицы… Дыхание затруднилось… Руки тряслись, подкашивались ноги. А на коже неестественно выпирались вены… Любовь закричала во всё горло, пытаясь выдавить из себя хотя бы одно слово. Однако из уст срывались лишь невнятные звуки, сопровождаемые хрипотой и свистом. Чувствуя, как на стремительно ослабевшее тело будто начало давить сверху некой невидимой стеной, Люся упала боком и болезненно свернулась калачиком. До последнего пыталась ползти по полу, цеплялась пальцами за поверхность, кашляла и захлёбывалась не то слюнями, не то полимером. Но за считанные секунды она прекратила трястись в припадке, когда потеряла сознание, продолжая тяжело дышать через раз, что даже грудная клетка поднималась под тканью больничной одежды. И от области сердца по бледному телу поверх наряда стало распространяться текучими следами чёрное мессиво, заполняя ткань, мертвенно бледную кожу рук и ног до кончиков пальцев, шею до основания подбородка… Стоило убедиться, что осадок полимера агрессивной среды поступит так, как было задумано, ХРАЗ неспешно вышел из полимерной темноты собственной тенью без следа человечного на своей ментальной оболочке. В тени он не прятался, а ждал подходящего момента, чтобы приблизиться к дочери покойного учёного, проверить её на реакцию прямого взаимодействия с полимером через сосуды и погрузить под полный контроль интерфейса. Могло бы быть больше полномочий, будь он напрямую связан с Массивом в самом главном котле активации — на «Челомее». Но хватит и того, что имелось под рукой, думал ХРАЗ. Кто-то же должен соблюдать бдительность в двух местах одновременно. Не в его планах, чтобы двое учёных из великой когорты, дежурившие сейчас в бункере, заметили странность в состоянии Захаровой. Для них она должна оставаться в коме бледной тушкой без намёка на пробуждение. А для него — марионеткой, за чьи ниточки сейчас предстояло подёргать. — Ты хотела продемонстрировать всю свою умственную способность? Хотела отомстить вредителям и поговорить со своей подругой? Я дам тебе такую возможность. Пусть они увидят, какую ошибку допустили, когда пленили твой разум и лишили тебя возможности проявить то, на что примитивное человечество никогда не будет способно, — процедило в мрачной усмешке полимерное нечто, в котором смешаны и разум нейрохирурга Захарова, и молодых подопотных со здоровой психикой, и разум самых отъявленных преступников… Только теперь это было единым существом. Беспощадным. Но терпеливым. ХРАЗ аккуратно поднял очнувшуюся Любовь на ноги, придерживал её потемневшие плечи, поглаживал макушку, чтобы унять боль в голове и дать девочке самостоятельно сфокусироваться. Люся своими пустыми без зрачков глазами посмотрела на свои тёмные как уголь руки; ей казалось, что они были облачены в длинные перчатки как в строгие времена Викторианской эпохи. На теле больше не чувствовалась та больничная одёжа, но не было холодно, не было ощущения наготы. Всё было прикрыто вплоть до пяток. И было так… легко, ничего не болталось и не мешалось в воздухе. Подойдя ближе к панели управления, девчушка зачарованно наблюдала, как из центра потемневших ладоней вытянулись тонкие нейроконтакты, схожие с теми, что установлены в полимерных перчатках: такие же чёрные, с бело-синими диодами на конце. Только у неё они были красными, как огоньки праздничной гирлянды. И они не пугали своим видом и происхождением. Напротив, что-то подсказывало, что так и должно быть. Люся вытянула руки в сторону панели, на что полимерные тросы среагировали молниеносно: потянулись к сенсору, досконально зная, к чему нужно подключаться. И механизм пришёл в движение. Полимерное главное «око» вновь проявило картинку видимости по принципу третьяжа, показав на сей раз нечто большее, чем мир глазами лилипута из перчатки. На левой стороне полимерного дисплея видны болотные пейзажи «Менделеева» недалеко от главной оранжереи, на правой — улица Трудовая со станцией «Маяк», расположенный недалеко от заветного дома с замаскированным лифтом. На центральном дисплее — рентген местных роботов как «БУС-А» и «ШЗ-5». Белые кругляши с конечностями были выделены красным с пометкой недоступности подключения к ним. А нейрокуклы, обратила внимание Любовь, отмечены зелёным цветом, и доступ управления подписан как разрешён. Помимо этого указывался их функционал с отделением твёрдых конечностей, ближний рукопашный бой… Последняя функция особенно нравилась девчушке. ХРАЗ ни на секунды не сомневался в наличии уготованного у неё саботажа против взрослых, но и не противился этому. Не был с ней согласен, но ради подставы тщеславной девицы пройдёт этот жестокий путь до конца. — Ну что ж, дорогая моя сестрёнка. От разговора теперь не отвертишься, — довольным тоном произнесла Любовь, обнажив зубы в гордой за себя ухмылке. И нажала на сенсорную крупную кнопку.

***

В продолжительной тишине, что вызывала подозрения с мыслями о том, что слишком уж хорошо, когда вокруг так тихо, троица наконец-то приблизилась к оврагу на склоне холма. Не карьер, конечно, так как высота маленькая, однако чувствовалась под ногами какая-то потаённая сила образовавшейся здесь эрозии почвы. От оврага по склону ниже шла единственная вытоптанная дорога — менее болотистая и скользкая, и менее заметная из-за смешанной густой растительности по пути ниже. Она же является тропой к мосту, по обе стороны которой дальше росли всякие пышные кусты разных роста и размеров, плакучие ивы и тополя, отбрасывающие свой пух. Здесь заканчивались дома с заборами, гаражи с сараями, и сами песни, так как больше никаких уличных подключённых приборов нет. Вместо приглушённых композиций из Радио Будущего теперь выступали слабый шум речушки, с которым сопровождались песнопения лягушек да речных насекомых, шелест листьев ивы и тополя под дуновением ветра, треск массивных ветвей других деревьев и раскат грома с небес как назойливый теперь спутник. Туман по-прежнему выступал в качестве сопровождающего; низ дороги всё такой же незримый, а из растущих природных элементов он создавал мрачные силуэты неких чудовищ в точности как в анимации про Ёжика. И всё же самым неприятным феноменом для троих неожиданно оказался летящий в воздухе тополиный пух. — «…Жара, июль…» Тьфу! — ругнулся после тихого, внезапного напева Серёжа и плюнул в сторону, когда крупный пух подлетел к его верхним губам и неприятно защекотал кожу. — Ебучий тополь! Везде эта гадина растёт! — Замечательный бонус к грх’язи под ногами, — также с отвращением произнёс Михаэль, заметив, как пушинки прилипли к низу его брюк. И приходилось постоянно нагинаться, чтобы убрать их быстро, пока они совсем не въелись в остатки ила на ткани. — Нос чешется, — вставив свои слова без радости, Ирина чихнула два раза, постоянно после этого вытирая нос завязанным рукавом свитера и осматривая пейзаж. В голову пришли мысли про похожий овраг со травяно-земляными ступеньками в лагере, который тоже вёл вниз, но к спортивной площадке. И там было хорошо: прямые сосны, шум моря неподалёку, чайки, и никакой липкой грязи. И никаких тополей с противным пухом. — Будь здорова, — безэмоционально произнёс Сергей, на что девочка только кивнула в знак благодарности. — Так-с, спускаемся осторх’ожнее. Внимательно следите и запоминайте мои шаги, — схватившись за торчащие из-под земли крупные коренья расположенного рядом старого пня как на своём первом визите сюда, Штокхаузен развернулся спиной к краю оврага. Сначала опустил правую ногу, нащупав пяткой почву идущей тропы (и, вопреки внутреннему атеисту, мысленно молясь, чтоб брюки по швам не разошлись при такой растяжке, особенно на пятой точке), затем также аккуратно опустил левую ногу, продолжая держаться руками за корни несколько минут, пока с тяжёлым вздохом и убеждением в безопасном равновесии не отпустил их. — Впечатляет. О карьере альпиниста не думал? — бросил Сергей, стоя на месте и наблюдая за всеми продемонстрированными движениями, которые он про себя сравнил с движениями медведя: косолапый тоже ковыляет забавно задними лапами. Шток в ответ устало недовольно фыркнул, отдышавшись и сделав несколько шагов вниз по склону, освобождая территорию для приземления. Следом за ним начала бодро спускаться Ирина, повторяя инструкцию. Хватка за корень бревна, поворот спиной к краю, ногами вниз — правая за левой — и готово. Только перед предпоследним шагом опять пять раз подряд чихнула из-за приземлившегося пуха у ноздри, тем самым отпустила руки преждевременно и упала на тропу, фактически присев пятой точкой. Спустя минуту тихой паузы сдержанно засмеялась над собой и кое-как поднялась на ноги, попутно прокручивая в своей голове этот момент с приседанием и в который раз вытирая свой нос, избавляя от противно щекочащих пушинок. Михаэль на это зрелище встревожился и спросил: — Ничего не сломала, не ушиблась? — Не, — ответила она сквозь смех, звучащий с тихим свистом через нос. — Да будь здорова. Расти большой, не будь лапшой, — чуть повысил голос Нечаев, но не выражал злобы и раздражения, а тоже забеспокоился. — Точно бока там себе не отбила? — Нет, нормально всё, — заверила Сеченова и посмотрела в сторону майора, ожидая его прибытия и понемногу усмирив свой хохот. Сергей, посмотрев вниз, решил пойти более лёгким путём спуска — прыжком с места; без всяких поворотов по часовой стрелке и несчастного бревна, чьи корни держатся на последнем издыхании. И, быстро рассчитав высоту, на произнесённое раз-два и громкое ТРИ спрыгнул успешно, приземлившись рядом с девчушкой. — Ну, так тоже можно, — протянул невозмутимо Штокхаузен на такое зрелище, не осмелившись вставить комментарий про «очередные выкрутасы». — Мощь! И атлет, и поэт, — с улыбкой и уважением произнесла Ирина. — Да я вообще кладезь талантов. Просто никто не ценит, а я может в глубине души такой же, например, Пушкин или Некрасов. Вот стих: «Люблю грозу в начале мая. Как ёбнет — так нет сарая!..» — выразительно прочёл Сергей, на что девчушка опять не сдержалась и громко засмеялась, схватившись за живот и согнувшись. «Хоть это лучше, чем нагнетающая обстановка ранее, но сколько я ещё выдержу это ребячество?.. Это просто какой-то детский сад!» — медленно помотал головой Михаэль, тихо цокнув языком; в его жесте не было никакого недовольства, а только удолетворение от того, что вместо слёз и нервозности звучал смех. Искренний. Однако смех вскоре прекратился, когда гром в небе снова заявил о себе. Следом за ним тотчас поднялся ветер, прибавив силу и скорость, засвистев в густых ветвях и заставив высокую траву зашелестеть, что предало атмосфере ещё больше напряжения. Даже старые дома неподалёку, которые держатся на последнем издыхании и добром слове, издали приглушённый скрип. А в их открытых окнах и дверных проёмах несколькими тональностями звуков одновременно и протяжно завыло, чем ещё сильнее нагнетая обстановку. — Отвратительное место… Долго нам ещё до моста топать? — усталым голосом протянул Нечаев, помассировав переносицу для смягчения головной боли. — Метрх’ов пятьдесят. Он уже за теми двумя ивами по пути ниже. Советовать вам, кстати, по мерх’е приближения прх’игнуться: я по не знанию однажды шёл там, и мне одна ветка врх’езала прх’илично в лоб, — заявив с неловкостью об инциденте с веткой и умолчав про то, что после столкновения с ней потом неосторожно через бревно перекатился, ибо под ноги не смотрел, Шток возобновил путь вперёд, регулярно махая ладонью. Серёжа думал, что это он так торопит их. Но на деле немец отмахивался от пуха с мелкими мошками, которых тоже здесь порядком хватало. — Было очень больно? — поинтересовалась Сеченова, следуя за взрослыми и смотря на зама с сочувствием. Хотя, как следовала? Устало ковыляла за ними. И девочке казалось, что даже собственная сумка её перевешивала, а ноги становились как вата. Отсюда мысли о мягкой кроватке выглядели в голове ещё более желанно, и тем самым стало больно на душе от осознания долгой продолжительности похода. — Ну… В глаза не попала, самое главное, и на том Danke Schöne, — раздался протянутый ответ с тихим неловким смешком. «А если бы попало по мозгам, было б сотрясение…» — хотел озвучить вслух П-3 свою шутку, но чувствовал, что усталость в суставах была настолько сильной, что даже просто посмеяться нет желания. Ещё и холод по коже бил неприятный, как в ноябре перед заморозками. Майор слышал позади, как девчушка потирала свои голые плечи и дрожала на ходу словно лист осиновый, на что произнёс следующее: — Хоть бы свитер надела. Чё дробишь? — Грязный он. И сырой местами, — с досадой вымолвила Ирина, сто раз уже жалея, что взялась за ручную стирку одежды под колонкой; да и после неё чище всё равно не стала. Михаэль, словно прочтя её мысли сейчас, развернулся и одарил строгим взглядом обоих, каким обычно готовы одарить родители. Взгляд пристальный, суровый, умеющий вызывать чувство вины даже за то, чего ещё не натворил или ещё не успел натворить. А в голосе звучала грозность, имеющая свой вес: — А я вам говорх’ил насчёт той холодной воды из колонки. Вот только попрх’обуйте у меня оба заболеть — вылечу уколом в одно место, и люголь в горх’ло намажу каждому из вас, — подойдя к девочке, он стал снимать с себя тёмно-синий пиджак. — Ой, вот только угрожать не надо! Себе люголь намажь лучше… — фыркнул Серёжа. — А ещё я сделаю так, что Дмитрх’ий Серх’геевич на моменте лечения прх’исутствовать не будет, — данное предупреждение прозвучала как весомая угроза, ибо Шток знал, как майор в глубине души не переваривает уколы от «Доков» и других врачей: привык, когда прозванный «папа Дима» рядом, посему П-3 доверяет только его лечебной практике. — Мы не заболеем, Михаэль Генрихович, честное пионерское, — заверила Сеченова и вскоре ощутила своей кожей тепло пиджака из льна, который с отеческой заботой накинули на её хрупкие плечи. Девчушка тотчас укуталась, потеревшись щеками о воротник и протараторив с дрожью, но добавив обеспокоено. — Спасибо, только как же вы? Замёрзнете ведь. — Я, если заболею — нестрх’ашно: парх’у деньков больничного отлежу и норх’мально потом будет. А вот если ты заболеешь, твоя заботливая мама, если узнает об этом, а она узнает, с нас всех прх’осто трх’и шкурх’ы спустит, включая нашего академика, — ответил с нервной полуулыбкой Штокхаузен и, выпрямившись, погладил Ирину по макушке, а после демонстративно поправил на себе красный галстук, чтобы даже без пиджака и в болоте оставаться в презентабельном виде. — Да прям таки? — раздался скептицизм за спиной. — Что-то для любви к ней ты её какой-то дикаркой выставляешь. Или это у вас в Германии так комплименты преподносятся? — Nein, я не считаю и не выставляю её дикарх’кой. Но есть основания быть осторх’ожнее и аккурх’атнее рх’ядом с ней. Как мне однажды рх’ассказал товарх’ищ Сеченов, она в детстве умудрх’илась кинуть в него едва поднятый стул. Но это было чисто случайно, так как объект для ударх’а был дрх’угой человек — некий их общий школьный обидчик. — Кхм… Чисто «случайно умудрилась кинуть» в моего шефа стул? — воскликнул в некотором шоке Серёжа, сдержанно прокашляв в кулак. — Mein Gott, девушки из покон веков могли сотворх’ить всякое, что не поддаётся логическим объяснениям. У Лидии, не отрх’ицаю, рх’ука тяжёлая, нрх’ав такой же сложный, зато сердх’це у неё большое, — невозмутимо прокомментировал Михаэль, с некоторой нежностью. — О да, заботы в её сердце действительно хватает. Однажды она стащила целый горшок размером с ведро — в нём был посажен фикус. Его хотели выкинуть, а она его благородно спасала, своровав из бухгалтерии, — вставив свою лепту (но умолчала про своё соучастие в «спасении» фикуса), Ирина одарила взрослых тонкой улыбкой, снова вместе с ними возобновив путь по земляной тропе, где миновала маленькие ямки на неровной сухой дороге. — Скажу более, милая, я и Лидия однажды пытались отрх’осток бегонии из гостиницы урх’вать. Смешно было, хоть и не получилось осуществить задуманное. — А зачем? У мамы их много дома. Её комната — сплошной ботанический сад. — Лида сказала, что сорх’т той бегонии, что был посажен в гостинице, нечасто встрх’ечается. А когда дело касается рх’едкостей, в нас включаются авантюрх’исты и мысль: «Нам это надо! Неважно зачем, но надо!» — ответил Михаэль, сдержанно засмеявшись. — Вот только поздно подумали о том, что в поезд с рх’остком в стакане нас врх’яд ли пустят. — Ой, то же мне эти!.. Ну эти… Блин, в радио как-то услышал, а имена не запомнил, — пробурчал Нечаев, цокнув языком от досады. — Вы прх’о Бонни и Клайд? Пф, ну вы и срх’авнили, товарх’ищ майорх. Те банки грх’абили, похищали людей, убивали их, а я и Лида — мирх’ные грх’аждане Советского Союза. — Угу… Цветочки вы только пиздите, граждане! Сразу видно, кого нельзя пускать в «Вавилов»! — Товарищ майор! — возмутилась Ирина, хотя злилась не по-настоящему. — Ну не культурно же! — А ты иди и уши не грей, культурная! — устало усмехнулся Сергей. — Дюдюка… — буркнула тихо она, надеясь, что майор её не услышал. — Кранка сопливая, — без замедлений ответил тот, одарив девчонку лисьим, уверенным в себе и гордым за собой взглядом. — М-да, и это пионерх, будущая комсомолка, пятнадцати лет. И старх’ший майорх — трх’идцать два годика. Крх’айне тяжёлый случай, — произнёс себе под нос Штокхаузен, зарекнувшись мысленно, что пора перестать удивляться подобному ребяческому поведению.

***

Оставшиеся несколько минут пути до моста прошли в молчании, под звуки грома и нескончаемого ветра, нагонявшего туманность. С приближением к массивным ветвям нескольких старых ив, которые свисали над землёй целым темно-зелёным полотном, путь стал преодолеваться с шипением и тихим благим матом из уст Сергея, который шёл впереди всех и старался раздвигать ветки, но те из-за всё равно били его по рукам. Помимо них ещё и выпирающиеся незаметные под ногами корни доставляли хлопот, через которые спотыкались уже все трое, стараясь удержать равновесие. Но вскоре через тернии, боль и пару ласковых путники наконец-то добрались до низменности и остановились перед берегом проливной реки, что имеет своё противоположное название из-за тихого и медленного течения — Громушка. Берег усыпан мелкими камнями с зарослями, мхом, поколотыми ракушками речных моллюсков беззубок, и омыт илом, что виден на дне под водой. Глубина реки была равна глубине некоторых встречных луж; вода достигала уровня икр (взрослого человека среднего роста). А также была шире последней пройденной тропы: расстояние между берегами — метр с половиной. К сожалению, и здесь обстановка не лишена мусора, которым являются зарытая в речную грязь старая шина от малого колеса трактора, сломанные пустые ящики в воде и не пойми откуда взявшаяся тут дверь «Чайки», лежавшая на дне без стекла и ручки и во мхе. О появлении транспортных деталей в реке остаётся только гадать и задаваться вопросами. — Ебучие пироги! Это чё такое? — ругнулся Сергей, смотря на мост… вернее на то, что этим мостом является. Он походил на неудачную конструкцию плотины: одно бревно тополя и несколько лежащих набухших от воды старых дощечков, часть которых лежат друг на друге как сыр с колбасой в бутерброде и держатся за счёт выпирающих из-под вод камней, водорослей, ила и мха, а другая часть плавно болталась в воде, в сторонке. Она могла бы давно уже уплыть по течению, но не уплывала, оставаясь бороздить мелководье на месте. Есть, конечно, другой аналогичный вариант для переправы на другую сторону — большие булыжники, что были подальше от моста правее. Однако они в реке лежали далеко друг от друга. И если ты не спортсмен и рекордсмен — нехер тут лазить. А даже если ты являешься тем и этим — всё равно не стоит рисковать: у поверхности булыжников напрочь отсутствует сила трения, посему прыжок пройдёт без удачного приземления. Утонуть полностью не можешь, а вот заработать ушиб или треснуться головой об камень — запросто. Поэтому оставалась только древесная конструкция, хоть она тоже не внушает доверия. — Ну, это мост. Старх’ый только. Давно его тут положили. — Давно — не то слово. Ты хоть знаешь, что такое вообще мосты? Это аккуратные приделанные друг к другу доски, перила там или без перилы можно. Построен он над рекой. А не в реке бултыхается! Как тут блять вообще переходить? — Ну я действительно перх’еходил здесь. И прх’ошёл по доскам, кстати, спокойно… когда тут воды таковой не было, — расстерянно ответил Михаэль, нервно сглотнув. — М-да, Колумб в сторонке отдыхает, блять… — цокнул языком Сергей, смотря на бревно с досками задумчиво, нахмурив брови. И для того, чтобы думалось лучше в математическом плане (неважно, что информации об этой области науки у майора по большей части отсутствует), он достал очередную папиросу с зажигалкой. Но ветер своим давлением приглушал поток газа, несмотря на все попытки прикрыть зажигалку пальцами. Спустя несколько неудачных попыток поджечь несчастную папиросу, Сергей фыркнул и сдался. — Я не виноват, что тут вода так рх’азлилась за эту весну! Я же не Гидрх’ометцентрх, чтобы знать, что тут будет! Ирина, стоя в сторонке и стараясь не обращать внимание на словесную перепалку, спустя несколько секунд осмотра берега решила наступить на доску для проверки. Доска под давлением её пятки тотчас погрузилась под воду. Стоило убрать ногу — доска всплыла на поверхность, хоть и с замедлением. — Может, где обход есть? Вспоминай давай, ты же тут был. — Увы, я искал обход как мог, но рх’ека длинная. Что в том крх’аю, что в этом. А там вообще обрх’ыв, — с некоторой печалью ответил Михаэль, указав рукой сначала на левую сторону пейзажа, где была сплошь зарослей, а после на правую — пейзаж то же самый, только с обрывом вниз. — Ой ладно, похуй уже. Дальше земли всё равно не упадём. Стойте пока здесь. Потом вас подстрахую, — собравшись мыслями, сделав вдох и выдох, Нечаев сошёл с берега и ступил на доски с брёвнам, стараясь идти по ним к другому берегу быстро-быстро, махая иногда руками для поддержания равновесия не только своего тела, но и досок. Начало пути казалось спокойным; П-3 двигался уверенно, вперёд, а ветер, казалось, подгонял его, словно он стал парусником в бескрайнем море. Но под конец одна дощечка всё равно провалилась под его ногой, в результате чего нос сапёрого сапога точно зацепился за бревно, а точнее за его дупло (который до этого момента не был замечен из-за образованного мха как назло). Сам майор чуть не упал передом сплошняком, вовремя подставив руки и громко закричав не то от удивления (ибо те доски, на которые упал, под ним не провалились), не то от злости (ибо они его заебали, и вообще это Шток во всём виноват, думал майор), не то от боли из-за удара ладоней по сырой и скользкой древесине. — ОХ ЕБАТЬ! — Серёжа! — тревожно воскликнула Ирина. — Нормально всё! Только… Сука… Сапог… Застрял нахуй! — Сергей кое-как выровнился во весь рост, но не переставал пошатываться. — Половина пути прх’ойдена! Вам ещё немного осталось! — Да знаю я! — и дёрнув со всей силой левой ногой, которая была готова глубоко провалиться в дупло, Нечаев резко пробежал вперёд по «мосту». И опять приземлился коленями, только теперь увязнул ими и ладонями в жидкий тёмный песок. — Тьфу! Ебучие пироги… Заебало уже это болото… — Не поранился? Там от ракушек порезаться можно, — по-прежнему беспокоилась Сеченова. — Нормально всё, испачкался маленько… Ладно, не маленько. Сука, стирать придётся. Ну только недавно всё отмывал! — продолжал бурчать Сергей, пытаясь вытереть руки. А когда закончил с ними, кое-как встал на ноги, отошёл от берега на пару шагов от греха подальше и стал отирать грязь с колен, ещё больше размазав её. — Хоть бы один раз с миссии пришёл цивильным. Нет — обязательно как чмо вылезу откуда-нибудь! — Зато вы не побоялись пойти перх’вым, — пытался подбродрить Михаэль, с неуверенностью смотря на подобие моста и думая, на какую доску лучше наступить, чтобы не упасть в холодную воду. — Угу. Нашёл мне тут Гагарина, — спустя минуты потраченных усилий оттереть коленки Серёжа под конец плюнул на это дело, сосредоточив своё внимание на другой берег, где двое остались стоять. — Шток, давай иди. А ты, Ир, пока подожди. Я за тобой через реку пойду. Ты маленькая, лёгкая: донесу. — Не рискованно так? Ведь замёрзнуть можно. Всё с промокших ног и начинается. Озноб, простуда, все дела. Мне не хотелось, чтобы ты заболел, — засомневалась девчушка. — Ир, ну хоть ты не нуди. Нормально всё со мной, ибо я не сахарный — не растаю. А ты лишний раз не лезь, куда не следует. Сядь вон там на пенёк. И без глупостей, — последнее предложение было озвучено майором в приказном порядке, не оставляющему месту для возражений. «Легко тебе говорить, Серёж. Не лезь… Как не лезть? Лезть туда, куда не следует — это моё третье имя…» — мысленно поспорила с ним Сеченова. Но в данной момент не хотела ему перечить, посему устало вздохнула и посадила свою пятую точку на пенёк, вытащив из травы толстую голую ветку тополя и став ей водить по песку, что-то пытаясь нарисовать. — А меня на рх’учки взять? — с шутливой беспомощностью и вытянутой улыбкой протянул Михаэль, не горя желанием лечь с температурой, если всё-таки промокнет в результате падения с так называемого моста. Привычка «сохранять презентабельный вид при любом случае» была сильнее страха… и голоса совести. — Иди нахер! Не велица цаца! — резко отрезал Нечаев. — Ты тоже не сахарный, и весишь как несколько десятков мешков картошки! — Ой, не больно-то и хотелось. И не так уж много я вешу, — обиделся тот, хмыкнув и задрав голову. — Если с самого начала вы могли по дну рх’еки идти, зачем тогда мост использовали? — Проверить… чтоб на будущее запомнить, что к нему лучше не подходить! И вообще сюда, в это болото, не стоит лезть! — А я, значит, должен топать по нему, рх’исковать жизнью… Замечательно, — раздался очередной сарказм. — Да ебучие пироги, иди ты уже! Хоть по мосту, хоть мимо него, хоть сальтуху делай — откровенно похуй! — Ни за что! Рх’иск жизнью — одно. А рх’исковать брх’юками я точно не намерен. Это чистой воды безумие! — Ой блять, какой же ты дотошный! Как тебя Дмитрий Сергеевич с Лидией Викторовной терпят? Это ж ёбнуться можно, а день ещё не кончился! — бурчит про себя Нечаев, оставшись стоять и наблюдать, когда этот зам директора начнёт идти. — Может, вам вернуть? — Ирина, видя, что немец вздрагивает от холода (хотя на самом деле он дрожал от мыслей о возможной потере равновесия из-за собственной неуклюжести), принялась снимать с себя его тёмно-синий пиджак. Но Михаэль жестом вытянутой руки остановил её: — Nein-nein. Всё в порх’ядке, — заверив с нервной улыбкой, он посмотрел на сырые доски ещё лишние минуты, вспомнил все возможные молитвы и особые выражения для призыва удачи и сделал неуверенный первый шаг. Стоило только встать на доску, она тотчас под ним начала проваливаться, в результате чего от страха тело похолодело похуже чем от ветра, но Шток как ошпаренный прибавил ходу, неуклюже ступив на другую доску. Следом широким шагом встал на скользкое бревно, миновав злосчастное дупло. Тело, как у майора минутами ранее, предательски шаталось словно маятник, коленки тряслись, а из уст вырвалось паническое выражение на родном языке. — Oh, Mein Gott! — Смелее, Михаэль Генрихович! Вы почти преодолели! — Ирина держала кулачки, наблюдая за ним с волнением. — Давай руку! — Сергей подошёл ближе к берегу, встав на первую доску. Левой рукой схватил за ветку куста, чтобы не упасть самому, а правую вытянул заму. — Почему тут так скользко?! — пропищал Михаэль, в тряске пытаясь дотянуться. И когда расстояние рук сократилось, едва пальцы соприкоснулись, внезапно что-то вылетело из ближайших высоких рогозов. Это нечто в течении нескольких секунд миновало между рук с сопровождением криков и приземлилось в воду с громким всплеском, подшатнув равновесие окончательно. Сергей, не контролируя себя, попятился назад, задев кусты, а Штокхаузен всё же упал в реку по другую сторону от «моста», спровоцировав у девочки испуганный крик. — Ку-ку, майн Либе! Соскучились? — раздался из реки задорный и, к несчастью, знакомый голос, пропитанный мерзкой издёвкой. — Да ебучие пироги! — злобно протянул Нечаев, когда вернулся к берегу. — О нет! — панический голосок Иринки аж понизился на пол октавы, когда глаза уставились на воду. — Чёрт… — прошипел Михаэль без акцента, кое-как поднявшись со дна и также присоединившись к смотрящим. И все они увидели, как в реке недалеко от них невозмутимо плавал Гусь, издав своё «га-га-га» как гордый клич и продолжая нести ахинею из «мысли»: — Бомбини Гусини исполнило сейчас для вас «Тралалео тралала»!.. Тьфу, херня какая-то вышла. Я ж специально реплику для этого готовил… Забыл… Гусь, ты забыл выпить свои кукурузные таблетки!.. — Verdammte Scheisse! — снова прошипел Михаэль, но уже более гневно из-за случившегося конфуза, ударившего больно по его самооценке и привычке выглядеть презентабельно. Некогда его пушистые кудри легли на кожу головы, с рукавов чёрной рубашки и галстука струями капала речная вода, а брюки и носки в ботинках, которые минутами ранее высохли после встреч с лужами, по новой промокли насквозь. И всё тело теперь дробело от сырости и от холода. Нечаев без лишних комментариев и даже мысленных подъёбов сжалился над Штоком; протянул ему руку, помог выбраться из Громушки на берег и постучал несколько раз по спине, когда тот из-за речной воды начал громко откашливаться и высмаркиваться. — Чё, Барон фон Курдюк? Думал, что переиграл меня? Натравил на меня этих ебанутых колобков и пошёл радоваться? Хер тебе! Вот и сиди в луже на жопе ровно! — Курлыкай отсюда, скотина! — процедив сквозь стиснутые зубы, Серёжа пнул носом сапога по камню со всей силой, намереваясь отпугнуть Гуся так, чтобы тот сам отскочил и, желательно, в дальние кусты за тридевять земель. Но тот лишь удачно увернулся, погрузившись под воду и вынурнув на поверхность спустя минуты: — ХА! Это всё, что ты можешь, Нечаев? Слабовато, мудила!.. Два дебила — это сила! Три дебила — заебись!.. — А ну хватит! — ранее беспокойный тон Сеченовой резко сменился злобой: её внутренний пионер терпел-терпел, а теперь стал негодовать из-за услышанных оскорблений в адрес дорогих ей и уважаемых людей СССР. Посмотрев на Гуся, она встала с пня, сняла пиджак, с толстой палкой шустро направилась к нему прямо в Громушку, забыв про холод и риски возможной простуды. И стала замахиваться ей, на мгновение представив палку лопатой, или битой для лапты, или даже граблей. И забыв о милосердии ровно как и о своей рассудительности. — Ооооооооооооооо! Наконец-то — достойный соперник! Это битва станет легенд… — хотел торжественно заявить Гусь, но не договорил из-за внезапного полученного удара по пернатой голове. Выросшая из усмешки злоба не заставила себя долго ждать. — АХ ТЫ ПЕЗДЮЧКА СОПЛИВАЯ! — Nein-nein, милая! СТОП! — крикнув от испуга, нежели от гнева, Михаэль в тот же миг рванул за подростком. Но его нога резко скользнула в другую сторону, и он едва не упал с берега опять в Громушку. — А НУ ЖИВО ИЗ РЕКИ ВЫШЛА! — крикнул Сергей, но увидев, что девчонка их не слушала, стремительными шагами сам зашёл в реку, пытаясь бороздить быстро, хотя и не очень получалось из-за плотности воды. — ВОТ ТЕБЕ! — Ирина продолжала яростно кричать будто не своим голосом, игнорируя приказы и махая палкой, попадая по птице. И лишь смотрела на одну цель, оскалив зубы в гримасе безумца и прерывисто дыша. — ПОЛУЧАЙ! ЭТО ТЕБЕ ЗА ИЗДЕВАТЕЛЬСТВА НАД СТАРШИМИ! — Э, ты совсем охренела?! ВООБЩЕ СОВЕСТЬ ПОТЕРЯЛА, ПИОНЕРКА?! Я Ж УКУШУ! — пытался угрожать Гусь, в бешеном ритме маша крыльями, шипя и безумно извиваясь шеей, подобно змее. — Я ГУСЬ — ДЕЛАЮ КУСЬ! — Ира! Ир! ДА УГОМОНИСЬ ТЫ, ЕБУЧИЕ ПИРОГИ! — шикнул Сергей и, подойдя к ней со спины, обхватил руками вокруг её живота вместе с локтями, боясь, как бы не надавить ей на рёбра после тяжёлых объятий музейного «Рафика». Сумев вырвать из её рук ветку, он начал оттаскивать её назад к берегу, игнорируя слабые удары локтями в область под грудью и крики с невнятными словами, которые постепенно начали затихать, как и её ранее резвые движения борьбы. — Девушки, уймите вашу мать! — на увиденное поражение Гусь залился хохотом. Но был вынужден заткнуться, когда его в грудную клетку прилетел каменный снаряд, который бросил Михаэль. Небольшой, но достаточно лёгкий для полёта с дальнего расстояния. Птица издала свои жалобные гусиные кряканья с отборным матом и побежала прочь из Громушки в противоположную от троицы в сторону, юркнув за очередной высокий рогоз, где позже под холмиком пролез в выстроенную вентиляционную трубу. — Ушёл наконец-то, — с облегчением произнёс Штокхаузен. — Не знаю, кто в ответе за создание этого чудовища, но с ним или с ними нужно рх’азобрх’аться. Хотя, я лично бы таких деятелей рх’астерх’зал на месте. Это выглядит как усмешка в адрх’ес нашего научного Прх’едпрх’иятия! Отврх’атительно! — Согласен. Пиздец просто… — прошептал измотанно Нечаев и, опустив девчушку на берег, тотчас накрыл её своей тенью, одарил суровым беспощадным взглядом и под воздействием эмоций и нервов неосознанно повысил голос. — Ты за каким хером полезла на разборки? Я что тебе говорил делать?! СИДЕТЬ НА ОДНОМ МЕСТЕ! Знаешь же, что эта тварь ненормальная! Но нет — надо влезть обязательно! Геройство своё проявить, пионерство ведь в крови блещет! И что это дало? — Серх’гей… — вздрогнув от повышенного тона, Михаэль пытался вмешаться, чтобы заступиться, но майор жестом остановил, продолжая кричать: — ТЕБЕ СТАЛО ЛЕГЧЕ? — НЕТ, НЕ ЛЕГЧЕ! — вдруг рявкнула она в ответ, сжимая пальцы в кулаки. И быстро осознав, что осмелилась повысить голос на взрослого, быстро затихла и сделала неловкий шаг назад. Сгорбилась, обняла свои холодные плечи, пребывая в замешательстве до дрожи от осознания своих поступков, своего тона. Неустанно гладила их, хлюпая носом и смотря вниз на землю, на свои мокрые ноги и брюки со свитером. Как бы пряди её русых волос не лохматились по бокам головы, а след появившихся мокрых дорожек на её бледных щеках не остался для майора незамеченным. Но не стала выть, громко плакать и биться в истерике. И через силу произнесла вполголоса с дрожью: — Я… Простите. Я не знаю, что нашло… Серёжа от её неожиданного ругательства сначала изумился и хотел уже добавить пару ласковых для воспитательного процесса. Но когда услышал её следующие слова и сдержанные всхлипы, почувствовал сильный укол вины за свою лишнюю брань, которой даже в мыслях не было; они сами как-то слетели с его уст. Ровно также, как и у девчушки вырвался крик. Но внешне этого не показал, а лишь буркнул тоном потише что-то невнятное и неуверенное, понимая, что оправдание «нервы сдали или был испытан испуг» — не оправдание для старшего майора. И для Ирины тоже — не оправдание: «Что же ты делаешь? Тебя сопровождают важные люди, а ты ведёшь себя крайне нелепо!..» «Да ёб твою мать, ты на задании. Где твоё хладнокровие, контроль над собой?.. Ох, зря от полноценного отпуска отказался, когда Дмитрий Сергеевич о нём заявил ещё в начале мая. Надо было соглашаться. На море бы поехал, или в санаторий какой-нибудь. Дебил ты…» — пронеслись в голове адресованные самому себе нотации, и в стыде Сергей отвернулся от девчушки, угрюмо вздохнув и сделав несколько шагов по другой тропе вперёд. Спустя минуту молчания произнёс сдержанно: — Ладно. Мост мы прошли — с боем, но прошли. Топаем дальше. — Вы пока идите прх’ямо к рх’азвилке улиц, на Трх’удовую и ждите возле того дома. Мы вас догоним, — протараторив, Михаэль бросил взор на противоположный берег, где возле пенька в траве остался лежать его брошенный пиджак. — Ну раз заделался аквалангистом, то пожалуйста. Не утони только, — поняв, под кого тот подразумевал «мы», Сергей сначала сомневался в приказе. Но подумав быстренько, направился быстрыми шагами к развилке. Решил, что Шток всё же лучше поговорит с ребёнком и успокоит, чем это сделает он. — Мне с вами идти по мосту? — неуверенно спросила Ирина спустя некоторое время тишины, пока они возвращались к мосту. Когда майор оказался достаточно далеко, она вытерла ладонью свои щёки и осмелилась поднять голову, чтобы посмотреть на идущего рядом с собой взрослого, под ногами которого звучало чавканье. Но успокоилась только наполовину. — Nein, милая. Прх’осто поддерх’жи словесно, как до этого делала. Можно и мысленно, — мягко ответил Штокхаузен, вытянув усталую полуулыбку и добавив. — И к твоему сведению… Твой поступок импульсивный: было очень глупо лезть в холодную воду. Ещё и прх’и такой погоде… — Знаю, Михаэль Генрихович. Мне стыдно, что я так взбесилась, и вас ещё до кучи напугала. — Да это неадекватное перх’натое чудовище кого угодно с ума сведёт. Кажется, что даже самый спокойный человек не вынесет таких издевательств. Если только очень сильный магний пить… Однако я был трх’онут, что ты брх’осилась за меня и агента П-3 заступаться, хоть в тот момент по мне такого нельзя было сказать. И как ты закрх’ичала… Срх’азу видно — в маму свою пошла. — Такой себе повод для гордости. Я обидела Серёжу. Теперь он мной сильно разочарован. Я его ослушалась и… — Он зол, действительно, но на тебя он не обижен. Его сурх’овая лексика и несдерх’жанность в эмоциях — это последствия трх’авмы головного мозга. С такими симптомами ни один человек себе рх’ад не будет. — Травма… Что с ним случилось? — прямо спросила Ирина, почувствовав, как по её телу пронеслись мурашки от последних предложений про операцию, которые сразу выстроили в её мыслях жуткие картины. — Это как-то было связано с его… работой? На задании каком-то? — Да. Но это долгая исторх’ия, милая. Долгая и, как ты понимаешь, тяжёлая для воспрх’иятия. Скажу лишь только то, что прх’оводили медицинскую оперх’ацию лично Сеченов и его коллеги. Я там не участвовал. Поэтому все свои вопрх’осы задавай ему. Если, конечно, он рх’асскажет. — Если расскажет, — неуверенно повторила Ирина, с долей обиды, стоило в очередной раз вспомнить про перчатку с сюрпризом в виде фальшивого ИИ и недосказанности создателя об этом. — После сегодняшнего у него иного выборх’а не останется. Вернувшись к мосту, Шток уже без тени страха и задержек ступил на первые доски и уверенно, но медленно и аккуратно двигался к берегу, не желая повторить падение. Несмотря на то, что подошва ботинок была скользкая, как и доски с бревном, и было замечено невооружённым глазом мелькнувшая рябь на воде от упавшей капли дождя, он шёл почти без пошатываний. И забрав пиджак, также успешно вернулся на берег к девчушке, сумев избежать полёта с моста под самый конец пути. — На меня его уже надевать не надо. Вам он нужнее, Михаэль Генрихович. — Уверх’ена? — Я ведь слово пионерское дала, что не заболею. — Ну рх’аз слово дала, то ладно. Только не факт, что он мне чем-то поможет, — прокомментировав сквозь стиснутые от холода зубы, Шток кое-как надел свой пиджак поверх мокрой рубашки, почувствовав себя то ли теплее, то ли наоборот ещё больше окоченел из-за прилипшей к коже сырой ткани. Вскоре оба заметили, как следующая дождевая капля упала рядом у самых ног. А спустя некоторое время, будто следуя какому-то особому неспешному расписанию — ещё одна. Следом за ней вновь громко завыл сильный ветер, шелестя ветви деревьев с кустами… и замаскировав механическое движение, что звучало неподалёку. Но и Ирина и Михаэль всё же услышали его позади себя, медленно обернувшись. Перед ними продефелировал балетной походкой антропоморфный высокий робот-манекен с корпусом коричневого цвета, что стремительно приблизился в их сторону. Его датчики на лице, похожие на чёрные бусинки глазки, были направлены прямо на людей. Плечи механических рук слегка приподняты, после чего опустились. При виде него Ирина тихо сглотнула от изумления, ибо никогда не видела таких коричневых и высоких роботов, напоминающих на «Вовчиков». «Будто загорел…» — подметил её внутренний голос. — Спокойно, мы местные, — заявил Михаэль, ткнув пальцем на знак отличия Предприятия 3826, закреплённый на лацкане пиджака. Датчики «Нейрокуклы» тотчас сканировали его, и механическая рука исполнила жест «салют», означающий на языке робота подтверждение полученной информации и безопасность для передвижения. — Это и есть охранник внешней территории «Менделеева»? — Всё верх’но. Охрх’анный патруль манекен «ШЗ-5», или же «Шиза», или прх’осто «Манекен Х», — торжественно ответил он. — Прх’оверх’ку мы прх’ошли. Поэтому идём, милая, не будем ему мешать выполнять свою рх’аботу. Иринка кивнула в знак согласия и вместе с Михаэлем отвернулась от робота, чтобы продолжить путь и догнать агента у развилки улиц. Но стоило только преодолеть несколько шагов по тропе вперёд, оба услышали позади странный свист, не похожий на ветер. Шток обернулся и почувствовал, как что-то резко влетело в его живот и отдалось сильной болью; он быстро потерял равновесие и упал спиной на землю, зашипев и схватившись за место удара одной рукой. Ирина от охватившего её шока и ужаса не могла закричать. Лишь хрипло засипела, уставившись на мужчину и конечность механической руки, что вращалась над землёй подобно карусели. И перевела взгляд на самого «Шизу», что принял то ли боевую, то ли балетную позу, вернув свою руку в полёте. Михаэль, продолжая держаться за живот одной дрожащей рукой, стиснул зубы и также уставился на робота, до конца пытаясь осознать случившееся. Быстро до него дошло осознание, что так не должно быть: в марте один такой же робот-манекен также его сканировал, но не атаковал, а проводил по нужной улице к лифту в подземный комплекс лабораторий. А вспомнив ещё и этого треклятого Гуся и его жирные намёки про присутствие постороннней полимерной сущности, теперь он признавал (хоть по его гордости это такой же неприятный удар как по животу), что был глупцом, не восприняв предупреждения как весомую угрозу, ибо они казались для него чередом паранойи на фоне пережитого стресса и нелогичным абсурдом из уст того пернатого. — Это ты, верно? — думая о том же самом, что и немец, Сеченова сердитым голосом сквозь дрожь бросила вопрос, смотря на робота и заслонив собой Штока, чтобы не допустить следующей возможной атаки. И пусть под рукой у неё ничего не было против высокого манекена, даже допускала возможность, что её могут побить, но взрослого человека, ставшего для неё родным, она ни за что не оставит. — Я надеялась на более радушное приветствие, сестрёнка, — когда обладательница девичьего голоса, который прозвучал с некоторой обидой, наконец-то вышла из своей полимерной тени, манекен также среагировал моментально и продефелировал балетной походкой прямо к ним. — А я надеялась, что ты после всего случившегося образумишься и хоть по-человечески себя вести будешь. Но как видно, ничего не поменялось, — произнеся это с осуждением, поданным под сарказмом, девчушка нагнулась ко взрослому, вытянув руку, чтобы помочь ему встать на ноги. — Михаэль Генрихович, как вы? — Да в порядке всё с ним, живой он. Не сильно я его ударила, ибо мне его погибель, как ещё более-менее разумного человека в этой компании, не нужна, — фыркнула Любовь, заставив робота остановиться, чтобы он внезапно не начал прыгать на одной ноге. И продолжила говорить теперь раскаянно. — Рука сама случайно вылетела. Этот манекен по конструкции посложнее «Рафика» с «Пчелой» будет. — Где-то я уже про случайности сегодня слышала. Рука… горшок с цветком… Много что-то случайностей, — продолжал звучать из уст подростка сарказм, что для самой Любавы было тоже не в новинку. Но она была твёрдо уверена в том, что сможет разубедить свою сестрёнку перестать на неё дуться. — Ладно, в случае с Ласточкиным было всё спланировано вплоть до его смертного приговора, признаю. Но тут правда не нарочно вышло. Герр Штокхаузен, ну хоть вы скажите ей, что раньше мы, вы да я, дружили, сотрудничали в «Нептуне», вы мультфильмы для «Аргентум» оценивали. — Пф, дружбой особой и не пахло. Но в одном она прх’ава, милая. Она ещё числится сотрудником «Нептуна», хоть и не в официальных документах. И спасибо, что помогла встать, я цел, — сумев объяснить, Михаэль схватил свободной рукой за девичью ладонь цепко, пытавшись самостоятельно подняться на ноги. А когда встал, кое-как выровнившись во весь рост, вновь взглянул на робота, нахмурил брови и занял позицию защитника, говоря теперь твёрдо и невозмутимо. — Специально выжидала, когда наш агент будет далеко? Мне не трх’удно его вызвать. — Вы уже один раз его вызвали, герр Штокхаузен. Он мне очень помешал. И к чему это привело? К грубейшим ошибкам, про следствия которых могу напомнить, если вдруг нечаянно я вам память отшибла, — сквозь приглушённые помехи с отвращением произнесла Люсенька при одном упоминании о майоре, и спустя мгновение перешла на тон поспокойнее. — Достаточно вам на лоб Иринки посмотреть, на пластырь… Сестрёнка, без обид, но выглядишь ты сейчас действительно паршиво… И я услышала, как он на неё рявкнул без оснований. Как после такого ты его додумалась своим братом называть, а вы — додумались ему доверять такое дело как сопровождение несовершеннолетнего? — Ты всё подслушивала, — упрекнула Ирина, почувствовав, как её по новой окатили неловкость, стыд, которые преследовали её ранее. — Весь наш путь… ты слышала все наши разговоры. — И видела, да. Момент со скамейкой я теперь обязана помнить до конца, — сквозь помехи донёсся девичий смешок, на что Ирина закатила глаза, искренне теперь жалея, что тогда смеялась вместе со Штоком над Нечаевым и его падением. — Твоё появление здесь — это то, что вообще по сути не должно быть. Одна из телохрх’анительниц Сеченова тебя изолирх’овала от «Коллектива». Как прх’авило, сейчас ты должна быть в спящем рх’ежиме. — Согласна, я пока в изоляции от нейросети и её обновленки для избранных. Но не от всего Массива. «Коллектив» может спать, а полимеры — нет. Думайте, — после озвученного ответа, который вызвал только больше вопросов, манекен стал демонстративно ходить перед людьми туда-сюда, словно текущая хозяйка манекена чего-то ожидала. — Я должен немедленно связаться с когорх’той Сеченова! — заявив решительно, Михаэль быстро отыскал во внутреннем кармане пиджака свой нейроконнектор, закрепил его на правом виске и начал настраивать связь. Нейронные нити показались на виду, вытянулись во всю длину, образов перед лбом подобие венца. — Валяйте. Связь тут всё равно не ловит. — Доброе время суток, дорогой товарищ. С вами на связи оператор «Коллектива 2.0», который в текущий момент доступен для немногих пользователей Предприятия 3826. Товарищ абонент Лебедев находится вне зоны действия нейронной сети. Пожалуйста, дорогой товарищ, свяжитесь с ним позже или выйдете на более оснащённую нейросетью зону… — услышав голосовое сообщение, которое озвучивает «Терешкова» (и её запрограммированный позитив сейчас звучал как усмешка в их напряжённой ситуации), Михаэль разочарованно вздохнул и отключил устройство, отсоединив от виска и убрав его обратно в карман. — Я же вам говорила, герр Штокхаузен. Почему вы мне не верите до последнего? Всегда упрямитесь и пытаетесь что-то предпринять своё. Сейчас я не враг вам, поймите. Если бы я была им, я бы уже давно вас и майора отдубасила прилично, а Ирку бы похитила, насильно заставила со мной разговаривать и в «Челомей» не пустила бы. Но я это не делаю, как вы видите. Всё — мести в сердце нет. Я полностью чиста перед вами… — продолжала оправдываться Любава, видя боковым зрением манекена вновь этот остранённый взгляд своей подруги, её сжатую позу, неохотность поддерживать беседу и желание сбежать, чего сама Любава этого не хочет допускать: не сейчас, когда цель примирения так близка. — Тогда чего ты хочешь, рх’аз до сих порх не можешь оставить нас в покое? — серьёзным тоном спросил её немец. — Ведь сейчас над твоей жизнью трх’ясутся несколько учёных в лаборх’аторх’ии. Ты должна понимать, что сейчас любое твоё действие может быть рх’иском. — Да, вы правы. Я в палате, в состоянии комы. Повезёт, если я всё-таки выживу. Или может не повезти. Но если я так или иначе не очнусь, у меня остаётся право на последнее желание… — Любовь старалась говорить спокойно, хотя была слышна её слабая дрожь и мольба. — А вы, второй человек на Предприятии и как врач, не откажете в просьбе приговоренного своей судьбы. — Смотря, какая эта прх’осьба и какая степень её адекватности, — Михаэль понемногу смягчился, но не переставал быть настороже. — Ничего безумного и криминального на сей раз. Я только хочу поговорить с Ириной. Наедине. А потом отпущу её, и можете дальше в «Лёгкую» топать, а потом… — Нет! — вдруг прозвучал мрачный шёпот Сеченовой. — В смысле «нет»? — услышав его чётко, Любовь на мгновение растерялась, что даже пальцы управляемого ей манекена слегка дрогнули. А голос полностью перешёл в мольбу. Отчаянную. — Ириш, сестрёнка… Сестрёнка моя любимая… Что «нет»? Объясни, пожалуйста. Я не понимаю… — Товарх’ищ Захарх’ова, я не откажу вам в прх’осьбе. Но я не могу уговорх’ить… — Нет, герр Штокхаузен, вы… вы всё правильно сейчас сделали… да, правильно… Нет, не правильно… — Михаэль Генрихович, не надо. Я должна это сказать сама, — пересилив себя и тяжело вздохнув, Ирина подошла ближе к роботу, подняв свои серо-голубые глаза, стараясь не спровоцировать свои собственные слёзы. Но таки ощутила долю вины за то, что сейчас становится тем самым, как она всегда считала, «жутким» человеком, который прогонял от себя другого, зная, что делает тому больно. Ведь не раз испытала на своей шкуре такие расставания с друзьями в начальной школе, так и не ставшими близкими. Но собрав всю волю в кулак, не разревелась за свой поступок, веря, что сейчас делает правильно, так как постарается высказать своё желание мягко и спокойно. — Люсь, пожалуйста, выслушай… — Ир, погоди! Что не так? Почему ты говоришь таким тоном? — Не обижайся на меня, прошу. И не пойми меня неправильно, но в данный момент я не… Я не могу говорить то, что ты надеялась от меня услышать. Я сейчас не в состоянии мыслить и что-то предпринимать разумное, что не должно тебя задеть и подшатать наши дружеские отношения. Поэтому прошу тебя — уйди. Сосредоточься на себе и своём состоянии. Это сейчас гораздо важнее, чем те ошибки и разлад между нами. Я говорю это не из обиды сейчас. А говорю это потому, что наоборот ценю нашу дружбу… — шмыгнув носом, Ирина отвела взгляд от манекена и одновременно от своей перчатки как от этого самого «брошенного» человека, чтобы лишний раз не обернуться в её сторону и тем самым не внушить ложные надежды на продолжение разговора. И наконец-то смогла вздохнуть полной грудью с облегчением, мысленно сейчас поблагодарив за поддержку Михаэля, что до сих пор стоял рядом и держал её под своим крылом. И ничего не последовало в ответ. Люся не нашла в себе сил что-то ответить, замерев манекеном и замерев в своём личном мирке. Лишь почувствовала, как внутри что-то треснуло, отдало тянущейся болью где-то в области сердца. И теперь её тон ещё не высказанного до конца сожаления в одно мгновение сменился на слепую агрессию, заставив слёзы стекать по щекам и зависать им в невесомости, конечности трясти, а кровь бурлить до вздутия вен на реальном физическом теле, тихонько вызывая изменения в показателях. Теперь ей стали двигать лишь одни мысли, наполненные ядовитым плевком на всех и вся и безразличием к своей спящей под аппаратурой оболочке. И особенно на одного человека, которого всё это время считала особенной отдушиной в своей беспечной жизни, ради которого старалась, искала извилины, обманывала даже полимерную систему: — Ценишь дружбу, значит? Вот ты как заговорила, да?! Тебе тяжело, а мне нет?! Бедненькая ты, несчастная… СЛОЖНО ТЕБЕ МЫСЛИТЬ!.. ТЬФУ! — и в порыве гнева Любовь ударила кулаком по полимерной панели перед собой, наплевав на сенсор, на стоящего позади ХРАЗа, который предательски молчал, не двигался, не вмешивался, никак не желал успокаивать её. Напротив, он тихо и непоколебимо упивался её горем, её потерянным рассудком, её проваленным планом снова стать тем, кто ей мог доверять. И с трепетом наблюдал, как его марионетка снова ударила по панели. Снова. И снова. И снова. И снова со всей силой. Продолжала рыдать эхом в своём мире и сквозь сильные помехи в реальности, не видя и не контролируя сейчас «ШЗ-5», который теперь стал на месте вытворять резкие движения, бегать хаотично, срезая на своём пути кусты и сшибая другие преграды. Он добился, чего желал. Теперь она стала потенциальна опасна, заметна, психически нестабильна — для когорты, для Сеченова, для всего Массива. И за её истерикой он будет спокойно прятаться, потихоньку подбираясь к своей цели…

***

Михаэль, испугавшись реакции и поведении манекена, которые сопровождались оглушительными криками, быстро схватил девочку за руку и побежал вместе с ней по тропе к развилке, к майору, к «Маяку» аварийного обеспечения для связи с когортой. — НУ И ПОШЛА ТЫ НАХУЙ, СЕЧЕНОВА!.. ТЫ И ТВОЯ ЖАЛОСТЬ — КАТИТЕСЬ К ЧЕРТЯМ!.. ЛИЦЕМЕРКА!.. Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, СЛЫШИШЬ?! НЕНАВИЖУ!!! — услышали они позади себя её ярость, смешанный с безысходностью. «Знаю, Люсь… Знаю…» — внутренний голос Ирины ответил смиренным пониманием.

***

В палате бункера постоянно горел с высокого, белого полотка флуоресцентный свет овальных ламп. Сохранялась вот уже года три атмосфера затишья с сопровождаемым звуком аппаратуры, отдающимся эхом. В воздухе веяли прохладой от стёкол с препаратами, металлическими контейнерами с запасом нейрополимеров, медицинскими инструментами, часто попадающими под необходимую дезинфекцию, и слабым ароматом регулярных чаевых застольев с ноткой лимона и мелиссой из соседней комнаты, где проходят ночные дежурства. А в самом центре палаты в окружении новейшей техники, доставленные из комплексов «Павлов», «Вавилов» и «Челомей», стоит одинокая койка, на которой лежит находящееся на грани между жизнью и смертью юное тело с подключённым аппаратом жизнеобеспечения, прикрытыми специальной «маской» без того закрытыми глазами. Голова лишена объёмных прядей, на ней ещё заметны мелкие рыжие волоски над лбом, по бокам вставлены трубки. Руки спокойно лежали над животом, от груди до ног всё прикрыто пледом. Пальцы на руках дёрнулись лишь раз при контакте организма с полимером из Массива на начальном этапе лечения. В каком-то смысле, если говорить на языке проще, данная операция сравнивается с установкой пользовательской системы в «груше», в которую после внесения обновления переносились все необходимые файлы до последнего двоичного кода для поддержки дальнейшей стабильной работы прибора. Однако компьютер и буквально головной мозг юного пациента с возможными и неконтролируемыми симптомами при выходе из комы — не одно и то же: на работу с первым уходили дни-недели, а во втором случае проходят долгие годы. Сейчас функция Массива выполняет буквально наоборот — не забирает в себя, а возвращает забранное в прежнее состояние. Возвращает до последней нити нервной системы, которую Массив сам соединяет где надо внутри организма. Кропотливо, нереально до жути, стоит процесс сравнить с реальным пазлом внутри под черепной коробкой, категорично долго — это не за считанные секунды человека «убрать». Ещё до «перенаселения» из ванны в тело в Информационном Массиве пришлось искать те самые биологический код и разум Любовь Харитоновны Захаровой, чтобы случайно не загрузить чужое — разум добровольцев и, ещё хуже, оставшихся преступников, на которых при создании Массива проводились отдельные тесты. Предфинальным штрихом операции осталась установка микроскопического модуля. Вот только это не блокирующий воспоминания и пробуждающие боевые действия «Восход» да «Искра». А иной полимерный имплант, который по функции для поддержки мозга должен стать «временным» обитателем в голове, словно отдельный живой механизм. Имплант, который должен содержать в себе остаток выскочившего полимерного главного остатка необходимое время, пока не стабилизируется прирост полимера к главной коре головного мозга для полного восстановления личности девочки. Вавилов назвал данный модуль как «Куколка», сравнив шаг действий остаточного полимера в голове Захаровой со зрелостью гусеницы внутри кокона: «Гусеница становится бабочкой, улетает в старо-новую среду обитания, а кокон после метаморфозы оказывается ненужным элементом, и уже всем всё равно на его судьбу. Структура кокона исчезает на фоне природы, сливается, становится ничем… Вот и остаток полимера с личностью нашей дорогой Любовь Харитоновной «зреет, приспосабливается, меняется», выходит из «куколки» и «улетает, приспосабливается к старо-новой среде обитания в коре головного мозга», а «кокон» перестаёт быть нужным. И потом он безопасно, а главное — самостоятельно, выводится из организма…» До установки модуля буквально считанные сутки. А тишина в палате нарушилась раньше, одновременно внушив тревогу и минимальную надежду на успех данной операции. Павлов и Лебедев, получив краткое сообщение от Штокхаузена по «Маяку», обратили внимание на изменение в показателях на трёхмерном дисплее аппаратуры, заметив разницу в подсчёте процента полимерного восстановления левого полушария головного мозга. Сначала 94.9988… И резко перебросило на 95.0002 доли процента. — Близко, но всё равно далеко не самый финал, — хриплым голосом прокомментировал Иван Алексеевич, в то время как его коллега, бросив сосредоточенный взор на остаток полимера в фиксаторе, что начал стремительно обретать багровый оттенок, поспешил в комнату за особым веществом для усмирения. А Павлов приступил к безопасному извлечению полимерной частички из прибора, внутри которого она напоминала движения воска в лампе, тем самым «перекрыв» поток негатива по трубкам к физическому телу, прервав связь с перчаткой и вернув Люсеньку из её личного мирка в нынешнюю реальность. Старые руки столетнего старожили науки ещё продолжали твёрдо удерживать агрессивные материи. — ОТПУСТИТЕ! — рыкнул полимерный комочек девичьим голосом. — ПРОИЗВОЛ! НЕТ! Я ЕЩЁ НЕ ЗАКОНЧИЛА!.. — Удивительно! Даже без физического тела ты шустрая. Ну-ну, дорогая, потише, пожалуйста, — хрипло засмеявшись, Павлов аккуратно уложил полимер на поверхность лабораторного стола — на специальную чашу, чтобы серо-красный слизняк с буйным нравом не смог уползти. Лебедев быстро вернулся в палату, держа в руках колбу с особым успокоительным средством собственной разработки. На стекле приклеена надпись «Для полимеров агрессивной среды, создано А. В. Лебедевым». И этим средством являлись специально изготовленные желейные, пластичные кубики кремового цвета, с пряным ароматом и сладким вкусом. Как кубики сахара, только более желейные, пластичные и полимерные. Иначе говоря, это была особая сгущёнка, которую называют ещё как «Невесомная сладость». А сладкое, как предполагал бывший руководитель АПО, в приличных количествах являлось полезной энергией для работы мозга. — Спасибо вам, Иван Алексеевич. Можете пойти и сообщить заму Сеченова, что ситуация под контролем. Дальше я сам всё сделаю. Побеседую с нашей дорогой Любовь, — спокойно отозвался Лебедев, открыв колбу и достав из стеллажа над столом пинцет для следующей операции — операции кормления искусственно-рождённого многоклеточного организма. Павлов деловито кивнул и, поправив очки, неспешно направился к выходу из палаты, оставив коллегу наедине с личностью девочки. И Лебедев тут же приступил к делу, схватив пинцетом перво попавшийся сгущёночный кубик и поднеся его к слизняку, чуть улыбнувшись. Сейчас он вёл себя отношению к ней не только как учёный и доктор к пациенту, но и как дедушка, успокаивающий расстроенную, малость психованную внучку. — Ох, Любовь Харитоновна. Зачем ты так себя ведёшь? Ведь злоба никогда ничего хорошего не даёт. — Ничего не скажу! — фыркнула Люсенька, смотря на профессора своими чёрными как бусеньки глазами, словно была не полимером, а мелким галчонком. И отказывалась принимать угощение, воротя свой «нос». — Ничего не знаю! Я ничего не делала! — Физически мы не можем не делать ничего. Только не существующая материя ничего не делает, — невозмутимо произнёс профессор. — Всё равно ничего не скажу! — обиженно процедила Захарова и уползла от кубика на сантиметр, продолжая разыгрывать бойкот. Аромат сгущёнки предательски манил её, но задетая гордость была сильнее полимерного голода. — Хорошо, дорогая. Я попробую догадаться сам, — профессор аккуратно поставил колбу с пинцетом рядом и сел на кресло перед Люсенькой. — Ты связывалась с Ириной через уникального «ШЗ-5» не просто так. Явно хотела ей что-то сказать, хоть и нейросеть не позволяет тебе установить связь лучше. Так ведь? — Какая теперь разница? Лучше утилизируйте! — бросила Захарова гневным тоном, но Лебедев уловил в её голосе скрытую печаль и проявил к ней сострадание. — Понимаю твои чувства, дорогая. Однако утилизация — это лишнее дело. — Нет, вы не понимаете, Алексий Владимирович! — как и к академику, Люсенька обращалась к профессору с польским корнем. Но несмотря на формальность, продолжала злиться под давлением скорби, чтобы не выдать слёзы (несмотря на то, что слезные железы отсутствуют, хотя имитация рыданий возможна). — Иринка меня предала! На словах заявляет, что «нужно принимать недостатки других», а сама меня отшила! Лицемерка! Оса подлая! Кусает больнее, чем настоящая оса! — Ну, насчёт осы я бы поспорил. Некоторые представители из мира насекомых кусают очень больно. Могут вызвать аллергическую реакцию. Даже довести до летального исхода, — Алексей вновь взял в руки колбу с пинцетом, видя в глазёнках голод. — Всё равно она предатальница и лицемерка! — поколебавшись некоторые секунды, Любовь в конечном итоге не могла пойти против искушения и приняла угощение, поглотив его в своё нутро и немного отбросив красные пигменты. И хоть она лишена человеческих рецепторов, а сладкий вкус любимой сгущёнки всё же почувствовала всем своим полимерным телом. Прожевав кубик, Любовь издала усталый вздох, однако не прекращала возмущаться. — Я теперь плохая в её глазах, ненужной стала! Нашла себе общество лучше… — Нет, моя дорогая. Вот тут ты как раз не права, — мягко возразил профессор, достав пинцетом ещё один кубик и продолжая рассуждение. — Ирина просто ещё не отошла от шока после стычки с товарищем Ласточкиным и твоих первых проказов. Её защитный механизм, что логично, активировался и начал искать поддержку в других людях, которым она доверилась после пережитого. И это хороший механизм. Было бы намного хуже, если она от себя начала отталкивать всех и озлобилась до истерики. — Ой, вот только не надо её защищать! Откуда вам знать, что она начала делать то, что вы мне говорите? — Любовь с недоверием смотрела на учёного, вновь поглотив кубик. — Из слов академика Сеченова, разумеется. А я с ним знаком давно и знаю, что если он и говорит о ком, он говорит только факты, не преукрашивает их. — Хм. Ладно, — неохотно согласилась Люся. — Но меня всё равно бесит, как она быстро переобулась… Была без меня радостной в компании этого майора и Штокхаузена. — Зачем обижаться на взрослых? И ревновать — это пустое дело. Один мой хороший знакомый сказал однажды правильную вещь: «Ревность — это самый гнусный паразит, который портит жизнь людям и тем, кто рядом с ними находятся», — изрёк Лебедев. — Э, я не паразит! — воскликнула Люсенька. — О, нет-нет-нет, милая, я не вешаю на тебя ярлыки. Я просто помогаю тебе увидеть настоящую картину происходящего. Ирина не променяла тебя на подчинённых Сеченова. Да, в её сердце освободилось место другим людям. Дмитрий Сергеевич сказал, что девочка сама по себе добродушная. Но она и по тебе тоже скучает. Подумай сама. Разве Ирина сможет, например, с тем же Михаэлем Генриховичем обсуждать темы, которые обычно обсуждают между собой подростки? Всем известно, что у молодого поколения соблюдаются свои законы и принципы, отличимые от наших. — Ну, — задумалась Захарова, сбавив агрессию. — Вряд ли. — Вот! И что она тебе сказала, что ты выдумала себе предательство? И важно то, как именно она сказала. Было ли презрение? Злость? — Ну, было разочарование. Но чтобы презрение? Злость? Нет, этого не было. Ирина просто спокойно заявила, чтобы я… — и тут до Люсеньки дошло, хоть это и вызвало чувство вины, — Она не сказала, что обижается на меня, что знать меня не хочет… Просто попросила, чтобы я оставила её в покое! — от осознания почувствовала облегчение, вновь став серой массой. Но не могла начать всхлипывать. — Дружба — это никогда непросто. От того она не менее ценна. Ну-ну, дорогая, всё будет хорошо, — с отеческой теплотой Лебедев аккуратно провёл указательным пальцем по полимерной макушке комочка, чтобы утешить. — Ты лично, человеческим голосом, поговоришь с ней. У тебя хорошие проценты и шансы для реабилитации, несмотря на то, как ты худо-бедно жила в институте. Всё будет. Ты не одна, запомни это! Захарова сказала в ответ что-то невнятное, ибо ещё сильнее разрыдалась после стольких эмоциональных качелей. А профессор не стал ей мешать выплеснуть, что за её полимерной стенкой в душе томилось, терпеливо ожидая, когда рыдания стихнут сами. Убрал колбу с пинцетом в дальний угол, решив, что на сегодня хватит сгущённого обеда. И когда девочка выплакалась, была готова вернуться в фиксатор, чтобы погрузиться в спящий режим. Лебедев аккуратно взял её в ладони и направился к прибору. Однако Люся погрузилась в сон прежде, чем оказалась внутри фиксатора. — Вот так. Спи, внученька. Спи крепко, — улыбнулся профессор и, выполнив процедуру, вскоре покинул палату.

***

— …Товарищ Штокхаузен, увы, про ту птицу я ничего сказать не могу. Могу лишь предположить, что кто-то решил позабавиться в Предприятии, не боясь, что за такие шуточки может крепко достаться по макушке… Для начала надо попробовать его поймать и доставить ко мне в комплекс для дальнейших изучений, — рассуждал по «Маяку» Павлов, и на фоне его старческого голоса с нередким кашлем Михаэль услышал приглушённый звук открытых автоматических дверей и шаги по плиткам, что намекали на приход второго дежурного учёного. — Поймать его — та ещё задача, — протянул досадно Штокхаузен, прокручивая в голове нехарактерную буйность и быструю скорость движения пернатого. Но от неприятного сразу перешёл к более интересующей его (и не только его, ибо краем глаз видел беспокойство на лице Сеченовой, подошедшей к нему с майором под руку поближе) теме. — Товарх’ищ Лебедев, каково текущее состояние Любовь Харх’итоновны? — Остаточный полимер с личностью нашей дорогой Любовь перешёл в спящий режим в целях необходимости и безопасности для финала операции. Через полимерную перчатку и другие приборы видимости она больше не свяжется с реальным миром. И никаких роботов она не возьмёт под свой контроль. Но нам ещё необходимо изучить сам факт случившегося в данной полимерной среде. Что-то явно не сходится, — доложился Алексей Владимирович — Не сходится у них… Как же так вышло, профессор? Рядом ведь с Захаровой находитесь, а та практически перед вашими глазами спокойно творила свою х… ахинею! Сразу могли бы её спать отправить!.. Здравствуйте, кстати, — вмешался в разговор Серёжа, возвращаясь с того места у берега реки, где проверял «ШЗ-5» и нанесённый им ущерб. Применять оружие не пришлось — робот сам себя ликвидировал, не выдержав перегрузки на внутреннюю систему. К нему для проведения ремонта из западной стороны «Менделеева» подлетела одна из «Пчёл». Только Сергея это не утешало, ибо он чувствовал себя сейчас дураком, что додумался уйти один, хоть и по просьбе Штока. А с другой стороны, думал майор, и правильно, что его рядом не было в момент эмоциональных переживаний, поскольку Любовь особенно на него заточила зуб, и дело могло бы обойтись с жертвами. — И вам добрый день, товарищ майор. Как вам ответить кратко? Мы следили за показателями, но Любовь проворнее нас оказалась. Если бы не этот, скажем так, инцидент с птицей, манекеном, так бы не узнали, что она всё это время оставалась на связи с перчаткой и дополнительно следила при помощи местных «Ромашек». Она каким-то образом оставалась невидимой и для наших «мыслей». А что касается сна? Мы думали дождаться вечера, чтобы Любовь приняла успокаивающее средство именно вечером как в положенное время. — Вот и пусть проспится. Может, так хоть подобреет, — майор был огорчён поступками Захаровой, но одновременно глубоко внутри выражал к ней сочувствие: всегда ему было по-своему жалко подобных злюк и вредин среди подростков, ибо сам был таким в её возрасте. Хоть и помнил плохо, однако не сомневался в своих упрямстве, самоуверенности, тоже хитрости и озлобленности из-за подлых ударов от коварного мира, пока не дошёл в своей жизни до чего хорошего. И сейчас Серёжа, чуть опустив голову, посмотрел на выбитую из колеи Иринку и с горькостью отметил, как ей «повезло» с такой подругой. Но вслух не стал озвучивать своё нескромное мнение, чтобы лишний раз не расстраивать детскую душу, да и за своё агрессивное поведение так и не извинился по-человечески. — Хоть ваши формулировки некорректны, товарищ майор, но спорить не стану, — сохранял невозмутимость профессор, продолжая беседу. — Товарищ Штокхаузен, Ирина здесь с вами? Если да, я могу с ней поговорить? Это не займёт много времени. — Конечно, — кивнув, Штокхаузен аккуратно передал трубку «Маяка» в девичьи, похолодевшие после нескольких потрясений подряд руки. — Здравствуйте, Алексей Владимирович, — робко, но учтиво отозвалась Ирина, прекрасно зная коллегу дяди как одного из составляющего основной учёной когорты (в прочем, все школьники её возраста, старшие и младшие, знают именитую когорту СССР как, к примеру тех же космонавтов Гагарина с Терешковой, певицу Анну Герман и прочих известных личностей), пусть и никогда с ним не разговаривала лично… до этой минуты. И не испытывала мандраж при беседе с такими значимыми для страны людьми. — Здравствуй, милая. Как твоё самочувствие? Очень горько, что всё произошло таким образом — откровение должно было случиться в более спокойной обстановке, а не на поле боя, и уж тем более в таком месте как музей. — Благодаря Михаэлю Генриховичу и агенту П-3 со мной всё хорошо. Устала немного, но держусь, — при ответе девчушка чуть приободрилась, вытянув улыбку. — Рад это слышать. Однако, пусть ты и говоришь, что всё хорошо, я не могу не дать один важный совет — не рви себе душу, беспокоясь напрасно. Нестабильное поведение твоей подруги — не твоя вина. Любовь сама по себе личность неординарная, может рубить сгоряча, и её поступки мы осуждаем. Но благодаря тому, что она пробыла в твоей перчатке эти недели и подружилась с тобой, она начала немного открывать себя с благородной стороны, бороться и настроила себя на полную реабилитацию. Её жизнь в надёжных руках, но её сердце — в твоих. Ты подарила ей нечто ценное — это ставить чужие интересы выше своих. Хоть ещё и не до конца этому научилась, — чуть грустно засмеялся профессор. — Я вам верю, профессор. Вам и всей когорте. Надеюсь, что Люсенька будет спать спокойно и выздоровеет. И мы будем учить друг друга необходимыми качествами, — заставила себя уверенно произнести Сеченова, приподняв уголки губ, когда почувствовала внутри себя тепло. И это тепло от услышанных утешительных слов из уст учёного, как майское солнышко, так нагрело, что заставило её шмыгнуть носом, а после вытереть тыльной стороной ладони потёкшую слезу по щеке, не позволив достичь подбородка. — Всё будет. Ваш, твой с Любовь, совместный путь к психологической реабилитации давно начался, и вы пройдёте его вместе. Но сейчас вам троим, дорогие товарищи, на другом пути надо сосредоточиться. Поэтому отключаюсь. Желаю удачи! — воодушевлённо воскликнул Лебедев, и связь подошла к завершению. — Ну, стало быть, всё замечательно, — положив трубку, Михаэль выключил аппарат. Вместе с тем почувствовал себя более-менее спокойно, когда ситуация вновь вернулась под контроль, и можно больше не ожидать неприятных сюрпризов. — Угу. Жаль только, что несколько припозднились, — буркнул Сергей. — Вам бы только покрх’итиковать, товарх’ищ майорх. Лучше рх’адуйтесь, что дело наладили, пусть и с небольшим опозданием. Учёных тоже можно понять: по сути, они рх’аботают и с человеком и полимерх’ом, и всё это — одна личность. А теперх’ь идёмьте. «Лёгкая» ждёт! — заявил Михаэль и, осмотрев минуты текущую окрестность улицы Трудовой для повторного убеждения, что вокруг тишь да гладь, поднялся на порог старого дома под номером 16. Правда, тут же умудрился споткнуться на ровном месте из-за треснутой дощечки крыльца, но удержал равновесие и прошел в целую прихожую старого дома. Сергей поплёлся осторожно следом, не переставая иногда бросать взгляды в разные стороны, чтобы быть готовым к появлению Гуся и других каких неадекватных роботов. А Ирина не спешила пока подниматься, переваривая тот груз мыслей, что давил её тело полностью с головы до пят, словно оковы и цепи, удерживающие её на месте. Улыбка спала с её лица. — Милая, скорх’ее. Лифт на подходе, — услышала она зов Штокхаузена из старого гостиного зала, и побежала на него. Успели они зайти в дом очень вовремя, ибо услышали за окнами как сильным ливнем обрушился дождь…