Заповеди

Рейндоттир всегда была рядом с Алисой. Да, они две были словно луна и солнце, тьма и свет, нечётко разделяя свои идеалы почти пополам. А остаток от деления был странной общей страстью, намешанной в мондштадском вине, хитром взгляде, дневниках, гербариях и пробирках. Страсть к друг-другу и страсть к науке плела между сильнейшими тонкие, но крепкие нити зависимости, и в какой-то момент они вовсе стали одним целым, разбросанным по Тейвату. Так думала Рейндоттир. А Алиса не думала—Алиса писала Золоту каждый день, что была в отъезде, Алиса с улыбкой приносила Золоту охапки-букеты цветов из разных уголков её путешествий, Алиса каждым секретом делилась с Рейндоттир и верила странной, почти из ниоткуда подруге. Алиса—по-дурацки смешная в ответ на острую, замкнутую Рейн. Она вылилась лавой на холодный камень и давай его греть, жечь, бесцельно добираться до сердца. У неё никогда не было плана. А в лаборатории Золота всё было структурированным хаосом, она старалась предвидеть любую погрешность, опасность, для неё импровизация—разрушение алгоритма. "Начни импровизировать, весь мир разрушишь"—смеётся с неё Алиса. А Рейндоттир действительно могла разрушить мир, не оставив и камня на камне. Но нельзя—без мира не будет Алисы, без мира не будет солнца, а солнце нужно всем, даже самым отверженным и холодным. Солнце, мир, Алиса—три самые заповедные, важные, недоступные Золоту вещи. Рейн знала—её корни сплетны с корнями бездны и впиваются глубоко в её сердце, вот только непонятно на каком своём конце. Ведь сердце Рейндоттир тоже безумно болело, ныло, ругалось на хозяйку с её прелестями людской жизни. Нельзя—ты возложена жертвой на алтарь, сначала науке, а потом бездне, из которой ты вышла и в которую непременно окунёшься, когда потеряешь бдительность. А бдительность Золота давно блуждала где-то на кончиках разъярённых пальцев, бегущих тонкими прикосновениями по телу Алисы, по её волосам, шее, венам. Алиса—её личный рай и ад, её собственная бездна, её якорь в странном, непонятном мире. А Алисе всё всегда было понятно и легко. Она меняла ход по щелчку пальца, она по звёздам искала тропинки, она босонож ступала по невидимым лестницам и плато, всё выше и выше взмывая к манящему небу. Она протянет Рейндоттир руку—а та неуверенно, тяжело, боязно сделает первый шаг. А потом разбежится. На носках, порхая словно птицей, Золото разбежится и рассмеётся в лицо звёздам, небу, Алисе. А потом закружатся в вальсе пышная голубо-золотая юбка с тёмными синими брюками, рассыпятся по плечам-ветру кудри и неаккуратно отсечённые локоны, защекочут оголённые плечи. Рейн любит её, Рейн сердце своё ложит ей в руки, Рейн верит и падает в бездну через её объятия. Любовь—нож в спину вечности, манящей Золото в свою тьму. Стук каблуков тонким звоном сыграет им песню, шелест юбки развеет сомнения, и на крошки распадутся все страхи, одиночества, метания и непонятные слова. Рейн прижмёт её к себе крепко-крепко, уткнется в пышные кудри, расцелует, расщекочет веселую ведьму. А Алиса похлопает глазами, как ребёнок, наденет на Рейндоттир свою огромную шляпу, рассмеётся, шурша пышным платьем, и сама поцелует в ответ, оставляя призрачные прикосновения на щеках Золота. Счастливые. Не иначе.

***

Обидно. Неправильно. Предательски. Золото исхаживает лабораторию, лишь стуча ботинками по льду, размеренно и четко, хотя внутри четкости нет ни крупинки, лишь обида, злость, иррациональная ревность. Правду говорили—любовь её погубит. Строки письма плывут волнами перед глазами, она не верит им, не могла Алиса так поступить, не такая она, не подлая, совсем нет, но выжжено на поверхности (бумаги) сердца непосредственное, искреннее: Рейн! Я знаю что ты занята своими исследованиями, но надеюсь найдешь денёк-другой, что бы явится ко мне на свадьбу! Нельзя так. Неправильно. Золоту хочется в клочья разорвать этот мир, солнце, да и даже саму Алису—она ведь её любила. Любила, отдала своё странное и не земное сердце в её владения, слушала всегда, ценила и верила ей одной—а в ответ, кажется, лишь "хорошая подруга". Но она приедет. Приедет что бы в последний раз глянуть в глаза единственному, что держало её от сумасшествия, и попрощаться—с миром, с Алисой, и исчезнуть в пучине безден. Теперь уже единственным якорем оставался неоконченный манекен. Их общее творение. Нет. Его Рейндоттир теперь уже точно не доверит Алисе. А она как ни в чём не бывало—счастливая. Синева с проблесками золота, расплывшаяся по её самоскроенному сарафану в замысловатую карту звёзд сменилась на ярко-алый (Рейндоттир сразу пришло на ум "кровавый") шёлк пышной юбки, кожу корсета и абсолютно дурацкую шляпку.