Не смотри в её сторону

Хюма, дочитав письмо от Султана, отложила его в сторону и попросила служанку устроить вечерний чай. Маленький Мехмед был полностью погружён в игру с причудливыми фигурками. Вся комната покрылась нежным светом закатного солнца, а из открытого окна по занавескам струился летний ветерок. Не считая служанки, они были одни. Со двора доносились весёлые визги султанской детворы. Неподалёку в беседке их матери что-то обсуждали, смеялись. Маленький столик ломился от сладостей, а ароматный пар валил из расписных пиал. Женщины, сидящие на пуховых подушках, наблюдали за детьми. Одна из них — Айше-хатун, что вышивала поодаль от остальных под чутким надзором дочери, которая пристроилась у неё на коленях. — Как у тебя так красиво получается? — спросила девочка, непонимающе уставившись на незаконченный гобелен. Айше не успела ответить, как её перебила Халиме-хатун. — Лале, вырастешь и станешь вышивать лучше мамы. Айше-хатун всё ещё неловко управляется с иглой, но важно ли это? Главное, что это вызывает восхищение! Столько труда, чтобы постичь простые азы… Айше-хатун, привыкшая к местным повадкам, только повела бровью. — Халиме-хатун! — обиженно крикнула девочка, — Будут у вас дети, с ними и разговаривайте, а я говорю со своей мамой! — Лале, нельзя себя так вести, — удивлённая грубостью, Айше наклонила голову к дочери, — Она ведь не со зла, я слышала о красоте гобеленов Халиме-хатун легенды ходят. А голос у тебя такой звонкий, что так и хочется ответить! — и потрепала её за носик. — Лале, извинись, пожалуйста. Девочка встала с колен матери, поправила платье, неловко поклонилась Халиме. — Простите меня, Халиме-хатун, я больше так не буду. — Что ты, Лале… — растерялась женщина, чувствуя на себе взгляды всех за столом, — Конечно, я тебя прощаю. К тому же, ты права. Я очень хочу родить Султану наследника, жду-недождусь, когда он появится на Свет, — и погладила свой едва округлившийся живот. Он был настолько мал, что во дворце поговаривали, дескать Халиме просто очень пришлась по вкусу пахлава с щербетом, а признаться в этом боится. Зато сколько важности появилось в ней! Не иначе, как видела себя полноправной Госпожой. Халиме заметила движение перед собой — это Хюма-хатун поправляла занавески в комнате, и как только они столкнулись взглядами, первая нарочито громко возмутилась: — Какая наглость, посмотрите на неё! Подсматривает за султанской семьей, как крыса, это недопустимо! Мать шехзаде Хасана не осталась в стороне, быстро смекнув, что произошло. — Ни стыда, ни совести! До сих пор не понимаю: почему её не сослали? Вот увидишь, Халиме-хатун, придёт день, и мы сможем дышать свободно, не боясь подхватить от неё какую-нибудь дрянь. Мало ли, чего она у себя там нахваталась… — Ваши слова Аллаху в уши! Они, довольные своей проказой, рассмеялись. Айше, уставшая от бесконечного брюзжания, поняла, что прогулка с детьми в очередной раз превратилась в злословие, и попросила дочь отнести Шахи-хатун мулине. Увидев, что Лале отошла на достаточное расстояние, она повернулась к девушкам. — Не берите грех на душу и не гневите Аллаха своими мелочными просьбами. Говорят, у любителей сплетен дети рождаются с большо-ой язвой на языке, вы ведь помните бедную Хиранур-хатун? — улыбалась она, прощаясь. И ушла. Халиме смерила Айше многозначительным взглядом, но промолчала. Тем временем взволнованная Хюма отошла как можно дальше от окна. — Мехмед, не сиди на полу, простудишься. — Мама, когда мы уже пойдём во двор? Я устал сидеть в комнате, у меня уже ноги болят, я гулять хочу. Хюма тяжело вздохнула, глядя на сидящего к ней спиной сына. Подойдя ближе, обняла, потрепав голову, и поцеловала в щеку. Видеть сына расстроенным было тяжело, но ещё тяжелее было осознавать, что в таком затворничестве, скорее всего, пройдёт всё его детство. Оторванный от сверстников, а главное — от отца, он учился развлекать себя самостоятельно, а учитывая его резвый характер, это было крайне сложно. Запирать в комнате такого активного, подвижного ребёнка всё равно, что держать в сарае дикую лошадь — рано или поздно она найдёт способ сбежать и затопчет всех, из-за кого была в заточении. Когда Хюма видела, как жестоко сын иногда пинает и бьёт подушки, приговаривая, что он или она — его враг, и за всё поплатится, то очень переживала. Она пыталась сделать всё, чтобы Мехмед вырос полным родительской любви и заботы, но выстоит ли беззащитная женщина против подпевал-стервецов во дворце, зная, что она здесь чужая? — Скоро, скоро пойдём… Давай чаю попьём? Ты же любишь рахат-лукум? Дайе-хатун как раз заказала тебе те красные, помнишь, тебе понравились тогда? — Только я люблю без орехов. А то они у меня в зубах застревают… Хюма заулыбалась, растерла его ещё маленькие плечи и что-то прошептала на ухо, отчего мальчик засиял. Сейчас, конечно, Мехмед, тщательно огороженный от завистливых и лукавых, ничего не слышал, но от всего ребёнка не упрячешь, как ни старайся. Даже если на вашей стороне один из членов султанской семьи. Хюму, казалось, недолюбливали все. Кто-то, может, имел на то свои причины, однако остальные просто присоединялись к большинству. Ей сочувствовали разве что такие же рабыни и служанки, но не смели даже слова сказать, напуганные подобной участью. Одинокая в своём горе, Хюма поздней ночью тихо скулила у окна, всматриваясь в небо, уверенная, что не переживёт ещё один день. Услышав этот вой, мальчик подумал, что в покои проникло чудище, и очень испугался, но, наконец открыв глаза, не увидел никого, кроме маленькой женщины. Она даже не заметила, как он подошёл, пока кто-то ласково не коснулся её рук. — Почему ты плачешь? — Я не плачу, Мехмед, видишь? — смущённая, Хюма наспех смахнула слезы и тут же постаралась улыбнуться. — Ты проснулся из-за меня… Прости. Ложись спать, я сейчас тоже лягу. — Мама, ты не так делаешь, давай я. Ребёнок всматривался в отёкшее усталое лицо матери, вытирая рукавом рубашки уголки её глаз, и приговаривал, что станет совсем-совсем сильным, чтобы она никогда больше не плакала. Говорил своим злым детским голоском, что убьёт всех, кто зло на неё посмотрит. От внезапно-взрослой агрессии ребёнка она тут же невольно скривилась. Словно пытаясь забрать всю злость из его сердца, она прижала сына к себе. Мехмед чувствовал, как вздрагивает её грудь от всхлипываний, обнимал и, пригревшись, даже не заметил, как снова уснул. Хюма гладила его по голове, перебирая густые волосы. Слушала, как он дышит, и совсем успокоившись, донесла его до кровати. Сын был её спасением. Её причиной просыпаться каждое утро и любить эту жизнь. Он был её надеждой на то светлое будущее, которое ей так обещала Айше-хатун.