- Сыграешь, Ханджи?

Очередная вылазка за стены не гарантировала и одной сотой их обычного успеха. Напротив, быстро собранные поклажи и запряжённые лошади, лёгкая рассеянность, не свойственная солдатам, на лицах бывших кадетов. Экспедиция собиралась наспех, из-за чего командование было не в восторге. Особенно Леви, на чьём лице отражалось в два раза больше негодования, чем обычно, отчего лишний раз к нему не осмеливался приближаться даже Эрвин. Оно и понятно — каждый просчёт можно заранее записывать как причину их провала и новых жертв среди бойцов. Но путь лежал недолгий и Эрвин уверял, что им необходимо лишь проверить местность, чтобы быть готовыми к следующей, масштабной и серьёзной операции. Если всё сложится по первоначальному плану, то и без жертв обойдутся. Леви лишь закатывал глаза, но покорно следовал приказам. Каждый новый день сулил им новые преграды и препятствия, от решения которых голова шла кругом, а надежды на то, что удастся вернуться хоть раз без потерь, испарились уже очень давно. Слишком их мир зыбкий и ненадёжный, неизведанный и колючий, чтобы продолжать верить в лучшее. Каким бы не был новый план — идеальным, выверенным до последней буквы, рассчитанным на множество ходов вперёд, — всё равно появится новая переменная, которая смешает им все карты и поставит на кон жизни товарищей и людей за стенами. Леви криво усмехается. Ведь только недавно думали, что все титаны поголовно — тупые куски плоти и крови, ставящие под опасность жизни людей. А теперь они среди своих и даже вполне разумны. «Хотя тут можно поспорить», — проносится в голове Аккермана, краем глаза заметившего очередную мелкую перебранку Йегера с Кирштайном, норовящую перейти в показушную рукопашку. Запрягающая свою лошадь Микаса уже даже перестала обращать на них внимания, лишь изредка бросая меланхоличные взгляды. Конница строится согласно указаниям командора и выдвигается за ворота. Погода им благоволит — на небе ни единого облачка и прохладный утренний ветер не норовит сбить с ног. Одно удовольствие мчаться верхом, ловя лицом тёплые солнечные лучи и вдыхая ароматы полевых трав. Да только есть одно но и оно вполне чётко показывается на горизонте. — Пятиметровый на девять часов! — слышится с левого фланга, когда Эрвин даёт команду сменить курс и объехать хозяина земель за стенами. Благо титан их не замечает, продолжая свой бесцельный путь дальше, пока Леви провожает его хмурым взглядом. Газ нужно экономить, да и нет сейчас нужды тратить силы на такую «мелочь», но перманентное отвращение всё равно клокочет внутри. Чего не скажешь о Ханджи. В свете солнца стекла её очков бликуют пуще прежнего, придавая общей задорности и воодушевлённости ещё больше сумасшедшего шарма. Руки сжимают поводья сильнее, а воздух разрезает громкий женский голос: — Эрвин, давай поймаем его на обратном пути для новых исследований! Он крохотный, там и одной меня хватит. Леви знает, что эрвиновское «Посмотрим по ходу операции» уже звучит для Ханджи как «Да». К всеобщему удивлению, путь перед ними открывается почти свободный, а разработанная Эрвином стратегия помогает обходить всех титанов и не вступать с ними в ненужные схватки. Поэтому, когда солнце достигло зенита, принято решение сделать первую остановку и дать отдохнуть лошадям и солдатам. Место привала было выбрано разведкорпусом отличное, даже несколько живописное — небольшая деревушка, скрытая в лесных зарослях, была хорошим местом чтобы укрыться и отдохнуть, но при этом позволяла использовать УПМ в случае прихода незваных гостей. Кавалерия рассредотачивается по территории, на всякий случай проверяя дома на наличие особо бесстрашных жителей или хотя бы следы их присутствия здесь. Но тёмные глазницы окон, выкорчеванные с корнем остовы и обвалившиеся кирпичные кладки дают понять, что уже очень давно ни одна человеческая нога здесь не ступала. Леви осматривается по сторонам, ведя за собой фырчащую лошадь, недовольную тем, что её ещё не отправили на водопой. Под ногами хрустят деревянные щепки, каменная крошка и остатки пожитков, что пытались унести с собой бывшие жильцы. Иногда Леви пытается представить, как текла жизнь в таких захолустьях до того, как они оказались попранными титанами. Как по улицам разносился высокий детский смех и женские беспокойные оклики. Как пахло свежескошенной травой и едким дымом из печных труб. Как было приятно скрыться от палящего солнца в холодной тени, наблюдая за мелкой пылью, летящей по мощёным дорожкам. Но в голове лишь выжженная пустошь с обломками старой жизни и кривыми, поросшими беленой дорожками. Он однажды поделился этим с Ханджи. То ли момент был располагающим, то ли просто сердце устало от повисшей на нём тяжести, но Леви тогда на одном дыхании вывалил все свои мысли, проедавшие мозг долгое время. Ханджи лишь грустно улыбнулась, что было совершенно ей несвойственно, и откинула куда-то на стол тяжёлые очки, почти что прошептав: — Да мы с тобой, наверное, другой жизни уже и не помним просто. «Кстати, а где сейчас Ханджи?» Леви смахивает секундное наваждение и, вернув себе собранный вид, осматривает разбившийся лагерь. Кто-то кормит лошадей и проверяет сбрую, кто-то таскает хворост, опасливо поглядывая за верхушки деревьев, а 104-й, как обычно, суетится у костра, следя за провизией и Сашей. Взгляд цепляется за лошадь Зое, довольно уплетающей овёс, и Леви выдыхает. За пределы лагеря она вряд ли куда-то делась. Свою кобылу он передаёт одному из новобранцев и отходит к Эрвину, что тоже уже успел организовать небольшой штаб. Рядом крутится белобрысый Арлерт, осторожно заглядывая через плечо командующего и внимая каждому его слову. «Далеко ведь пойдёт мелкий» — в который раз думается Аккерману, пока он не погружается с головой в обсуждение дальнейшего плана действий. — А где майор Ханджи? — слышится откуда-то голос Моблита, потерявшего из вида свою беспечную начальницу. Все осторожно переглядываются, осматриваются по сторонам, стараясь припомнить, когда и где в последний раз им повстречалась учёная. Но никто не находится с вразумительным ответом и вопрос продолжает висеть в воздухе, напрягая и нервируя. Лишь привязанная лошадь командующей тихо фырчит, трясёт гривой и жмурится. Леви тяжко выдыхает. — Оставайтесь тут, я сам найду её. Свистит УПМ, рассекая воздух и заставляя тело парить над землёй. Леви осматривает взглядом местность, стараясь прикинуть, куда могла деться непутёвая командующая. Уйти за титанами без лошади она не могла, да и не настолько глупа, чтобы сорвать операцию своей прихотью и навлечь беду на и без того уменьшающийся состав разведкорпуса. Остаются лишь полуразваленные домики, в которые та могла полезть в поисках различных диковинок, и виднеющийся за перелеском ручей, скрытый густой ивовой зарослью. Леви принимает решение сначала пролететь меж домов, заглядывая в выбитые ставни и проломленные черепичные крыши. Далеко уйти всё равно невозможно. — Что за привычка постоянно попадать в какие-то неприятности, — цедит сквозь зубы капрал, облетая очередной развалившийся до основания дом и приземляясь на землю, когда чуткого слуха касаются странные, непривычные звуки. Так не могут петь птицы и так точно не говорит человек. Нет, это звуки чего-то, что осталось разрушенным вместе с этой маленькой деревней, вместе со всеми загубленными жизнями и уничтоженными судьбами. Что-то, что осталось за пределами их ежедневно висящей на волоске от смерти жизни, закрыв навсегда двери в свой мир, дабы не калечить ещё больше, не унижать. Леви следует этим звукам, всё ближе и ближе подходя в выбеленному двухэтажному зданию, единственному сохранившему свой презентабельный внешний облик. Они всё громче и громче отдаются ноющей болью в сердце и чем-то непонятным, неизвестным. Капрала передёргивает. Он столько раз смотрел в глаза смерти, вытаскивая из её лап своих товарищей и видя, как она забирает их с собой, чтобы сейчас испугаться лишь каких-то звуков? Дверь открывается с грохотом, поднимая ворох осевшей за долгие годы пыли и мелкого мусора, налетевшего сквозь открытые окна. Ханджи вздрагивает и с испуганным блеском в глазах смотрит на Леви, словно чувствую себя застуканной за чем-то неприличным. Звуки прекратились. — Кавалер из тебя никудышный, Леви. Мог бы быть нежнее с бедной дверью. Или тем, что от неё осталось, — пытается отшутиться Зое, но глаза всё ещё блестят, а пальцы мелко подрагивают. — Что это? — спрашивает Леви, подходя ближе. — Ты пианино никогда не видел? В том, что стоит посередине комнаты, сложно с первого взгляда угадать пианино. Дерево отсырело и прогнило, старая краска сходит мелкой корочкой, а с одной стороны сияет хороших размеров дыра, пробитая булыжником. Части клавиш не хватает, а крышки видимо никогда и не было. Молоточки все проржавели, представляя собой унылую картину навсегда потерянного прошлого. Как эта рухлядь оказалась в заброшенном деревенском доме — неизвестно. Даже не все аристократы Сины могли позволить себе музыкальные инструменты в домах — считалось слишком расточительным отдавать деньги на то, что не принесёт реальный доход и лишь умалит желания человеческой натуры. Леви в уме прикидывает, сколько раз за жизнь ему удавалось увидеть пианино, обходя находку со всех сторон, и насчитывается лишь два. — Откуда оно здесь взялось? — задаёт резонный вопрос Аккерман. — Кто знает, — задумчиво тянет Ханджи, невесомо проводя пальцами над клавишами. — Может, здесь была музыкальная школа? Я слышала, такие имеются в столице. — Но кто решит устроить её за стенами? — Тоже верно, — кивает Зое, сверкнув линзами очков и снова касаясь клавиш. И снова эти непривычные солдатскому слуху звуки, заполняющие комнату, отскакивающие от стен и гипнотизирующие сознание. В голове Леви складывается, наконец-то, пазл. — Так это ты играла? — мысли устроить Ханджи очередной промыв мозгов за то, что скрылась с глаз командования и никого не предупредила, уходят на второй план. — А что, это так неожиданно? — смеётся Ханджи, продолжая извлекать незамысловатые мелодии из полумёртвого инструмента. — Честно говоря, да. Ты никогда не говорила, что умеешь на чём-то играть. Да по тебе того и не скажешь. Ханджи лишь фыркает на чужую колкость. — Как-то особых поводов признаться не было, знаешь ли. — Но откуда? — вопрос, мучащий сознание Леви. Ханджи была первоклассной учёной — это факт. Она была хорошей командующей и ценной разведчицей, а её изобретения служат им добрую службу. Но Леви никогда бы не подумал, что в этой намагниченной страстью ко всему неизведанному и чуждому обычным людям женщине, готовой сутками не вылезать из лаборатории и потом столько же из титаньей пасти, скрыто что-то такое аристократичное, несвойственное их суровой судьбе. — Когда-то в детстве мама часто оставляла меня с одной добродушной женщиной, пока сама уходила на работу в поля или ещё куда. Я маленькой была, но неугомонной. — Как и сейчас. — Ой, не язви. Меня нужно было чем-то занять, а у неё в распоряжении было старое-старое пианино, доставшееся толи от отца, толи от деда. Она рассказывала, что тот был королевским музыкантом, чем смог выторговать им безбедное существование до его смерти. Своих детей она не имела, поэтому потихоньку натаскивала меня. — У неё хорошо получилось. Ханджи кидает удивленный взгляд на капрала, что стоял, прислонившись к стене, и пристально всматривался в перебеги пальцев по чёрно-белому полотну. Ей всегда казалось, что бог обделил её музыкальным слухом, а тренировать его ни времени, ни желания не было — находились дела поважнее не только дома, но и за его пределами. Но неожиданная находка всколыхнула давно забытые воспоминания из самой глубины сознания, заставляя сердце протяжно ныть по давно ушедшим детским, беззаботным дням. Маленькой Зое были безразличны титаны, стены и политические интриги. Её мир составлял дворик около их дома, сплошь заросший высокой зелёной травой и полный разной живности, тёплые мамины руки и свой угол в комнате, полный книжек и разукрашенных листков. И теперь, когда пальцы снова ощущают знакомый холод клавиш и сами тянутся к нужной октаве, она не может отказать себе в желании насладиться этим. — Сыграешь что-нибудь, Ханджи? — подаёт голос Леви, даже не сменив своего положения. — Так и быть, я забуду про то, как тебя днём с огнём пришлось искать по всему поселению. Бедный Моблит раньше времени поседеет из-за тебя. — Впервые не хочу отказывать тебе в просьбе, — заливисто смеётся командующая, разминая пальцы и помещая их над клавиатурой. Леви никогда ничего не смыслил в музыке, но умел ею наслаждаться. Слушал уличных певцов, горланящих на ярмарках и базарах, прислушивался к тонким церковным песнопениям, к колыбельным матерей на улицах особо мирных районов. Может его лицо и не выражало особого признания и одобрения, оставаясь непроницаемым и равнодушным, но что-то всё равно надламывалось внутри, оттаивало, позволяло почувствовать себя не хладнокровным солдатом, убийцей и чьей-то надеждой, а простым, обычным человеком. Слишком сентиментально для человека, чьи руки не отмыть от крови, но он считал, в этом и есть сила музыки — заставить почувствовать что-то эфемерное, неописуемое лишь прислушавшись к нескольким нотам. И вид Ханджи, несколько неуверенно играющую на старом инструменте, но такую вдохновлённую, другую, заставлял сердце болезненно сжаться. Сколько похороненных талантов и загубленных судеб сгинуло в стенах просто потому что мир зажал их в тиски, не позволяя развернуться на полную и заставляя каждый день переживать о следующем. Леви следит за тонкими пальцами, порхающими над клавишами, за солнечными лучами в каштановых прядках у лица, за благоговейной улыбкой, украсившей её тонкие губы, и не может не улыбнуться тоже. Ханджи прерывает мелодию, тяжело дыша и часто-часто моргая. Неожиданная слабость в виде сыгранной самой простой пьесы перевернула что-то внутри неё, дотянулось до самых недр души. Она стоит, уперевшись руками по обе стороны, перебирая как кубики мысли в голове, пока не чувствует чужую руку на своём плече. Леви смотрит прямо в глаза своим фирменным взглядом, от которого у новобранцев подкашиваются коленки, но Ханджи знает его слишком долго, чтобы не заметить странный блеск на самой глубине радужки. «Понравилось, ему понравилось» — проносится в голове и вот Ханджи снова 8, она показывает маме свои успехи в игре, пока та довольно хлопает в ладоши и гладит дочурку по голове. — Ты хорошо сыграла, но нам нужно вернуться к лагерю, — будь проклят этот мир, если нет в голосе капрала едва уловимой нотки сожаления. — Ты прав. И так много времени потратили, — с горечью отвечает Ханжи, в последний раз проводя ладонью по инструменту, прощаясь. Леви смотрит на эту немую сцену и ненавидит себя за то, что не может пообещать Ханджи, что они ещё вернутся. Он не знает, будут ли они живы сегодня вечером или завтрашним утром, поэтому отучил себя утешать людей липовыми надеждами. Но видеть погрустневшую Зое хуже, чем предавать собственные принципы. — Я видел в здании городской администрации стоит одно похожее пианино, только почище. Как-нибудь наведаемся к ним с разведкой тоже. Смех Ханджи звучит лучше любой музыки, а её горячие руки на плечах ощущаются так правильно. Зое обнимает робко, боясь спугнуть момент, но с такой всеобъемлющей благодарностью, что захлебнуться можно. — Спасибо тебе, — сказанное тихо-тихо куда-то в висок. След от чужих потрескавшихся губ остаётся ожогом на небритой щеке. Леви лишь осторожно приобнимает её за талию, тычась носом куда-то в шею, и за руку выводит из дома. У них в распоряжении совсем мало времени, а у человечества его ещё меньше. Но они потратили достаточно, чтобы сделать это тем воспоминанием, за которое будешь цепляться каждый раз, балансируя на канате со смертью, за которое будешь грызть землю и сдирать кости в пыль, лишь бы жить и прожить его вновь.