Insectes

Я не взлюбил этих уродцев с самого начала. Тот факт, что ты их создатель не убавляет моего отвращения. Эта линейка — доказательство того, что даже такие гении как ты, Генри, могут пасть в творческий кризис. Хоть ты и предлагал наброски с ними и ранее, я всё же думал, что ты одумаешься, но видно, Генри, твой разум тебя подвёл. Зато не подведу я. С тех пор как ты всё узнал, ты отказался от меня. Отказался от нас и создал этих намалеванных блядей. Возможно образ брал со своей шлюхи жены. Я никогда не любил эту суку, наверное поэтому душить её было особенным удовольствием. Ты представляешь, Генри, стоило мне помахать перед её напомаженной рожей деньгами — она сразу прыгнула в мой Кадиллак. Я снова сделал всё для тебя, Генри. Специально инсценировал её смерть в петле, чтобы ты не мучал себя мыслями о мести. Ты так страдал после её гибели, что ночевал у меня под дверью, рыдая и прося убить себя моими руками. Мечтал об этом с момента нашего знакомства, но ещё не время. Я имитировал сострадание и жалость, как бы равнодушен на самом деле не был, ведь твоё доверие превыше всего. И в одном из порывов своей истерики, ты повис у меня на шее, зацеловывая мой галстук и кадык. Ты действительно очарователен, Генри. Думаю, твоя наивность одна из причин моей одержимости. Я любил тебя, оставлял в живых, следил за тобой, трахал тебя. И чем ты мне отплатил? Создал линейку клоунов, у которых в базе моя физиономия? Умно, Генри. Размозжив голову очередной бордельной шлюхи, я в который раз представляю, что это твоя дочь. Думаю, это единственное что смогло бы сломить тебя целиком. Возможно, ты бы даже приполз ко мне в слезах, умоляя избавить от этих душевных страданий. Присев на кровать и закурив сигарету перепачканными, но хирургически стойкими руками, я начал обжевывать эту идею. Чарли… Она довольно милая девочка, если лишить её всех конечностей и голоса. Ну и может глаз. Глаза у неё от матери, меня это всегда раздражало. Да, я бы отрезал её ручки с ножками, а потом выковырял эти уродливые глаза. От этих мыслей кружилась голова. Словно недавнего убийства не хватало, чтобы удовлетворить меня. И вот, я здесь, стою перед этой отвратительно-красочной пиццерией, даю взятку охраннику, ведь наглому преступнику вроде меня находиться тут не положено. Захожу внутрь, вслушиваясь в писк мелких опарышей, копошившихся внутри этого крошечного недоресторана. Я бы мог спроектировать и лучше, ты знаешь это, «Сестринская Локация» тому подтверждение. Ловлю на себе кокетливые взгляды здешних мамочек. Улыбаюсь, будто мне есть дело до этих климаксных куриц. Моё внимание привлекает только одна — рыжая, молоденькая с глубокими зелёными глазами. Двойник матери Майкла. Понятия не имею почему этот выродок вырос точной копией меня, если в его генетике лежит это совершенство. Ловлю себя на слове, что вернусь сюда, дабы заманить и разделать эту миссис одним скучным вечером. Увы, дамы, но сегодня у меня другие планы, в которые ни одна из вас не входит (и по видимому, никогда не войдет). Направляюсь в комнату, напоминающую кошмар Кэссиди, в котором его каждый день запирал Майк. Дверь, как я и думал, была не заперта. Твоя легкомысленность подвела тебя, Генри. Надеваю перчатки и быстро отперев дверь вхожу. На столе, как и ожидалось, разбросаны инструменты и чертежи. Меня всегда поражала эта твоя черта, Генри. Как можно работать в такой неустроенной атмосфере? У меня невольно дёргается глаз от этого ужаса. Всё должно быть чистым и убранным. Без единой пылинки и соринки. Одёргиваю себя, когда хочу сдвинуть гаечный ключ в прямое положение. Ты не должен знать, что я тут был. Единственный предмет, который мне нужен, это твой(наш) швейцарский нож, который мы от скуки придумали сделать. В нём есть некоторые важные инструменты механика: три отвёртки, два мелких ключа, чертовски маленький молоточек и нож. Этого будет достаточно и для твоей бесполезной дочери, и для уродцев, которые сейчас отдыхают за сценой. Какой в них смысл если за час на сцене тратится больше топлива чем на мою машину, на которой после можно проехать несколько километров? Закончив, быстро выхожу за дверь, взяв что мне нужно. Направляясь в закулисье, я невольно задумался о том, что если эта машина увидит меня — первое что она сделает это попробует скрутить меня, возможно даже сломает парочку костей. Эти твари выводят меня из себя. Покрепче зажимаю нож, и вхожу, закрывая за собой дверь на два замка. Внутри лежат выключенные аниматроники. Их глаза открыты, но не сфокусированы. Остальных механиков, в том числе и тебя, Генри, это всегда пугало, но меня… Меня это завораживает. В искусственно-живом взгляде нет ничего живого. Это чем-то напоминает недавно убитых людей. Вздыхаю и сажусь на корточки, всё же отводя взгляд от голубых глаз курицы. Чика была моей любимицей среди этих клоунов, лучшая из худших, если можно так выразиться. Она обладает самыми лучшими внутренностями (вычитал среди твоих записей), а её дизайн, каким бы банальным он не был, ласкает глаз. Думаю, тебе она тоже по нраву. Откручиваю люк на груди, служащий передним корпусом и дверцей, которая приоткроет все её «органы». Мне тяжело воспринимать то, что внутри роботов как что-то механическое. Вытащи одну деталь — машина не заработает или будет работать не так, как должна. С людьми также. И вот — я вырезаю несколько проводов из ранее работающего механизма, и теперь это не робот, а груда запчастей. На то, чтобы собрать что-то уходит туча времени, но чтобы это что-то уничтожить, достаточно перерезать и выкинуть часть составляющего. Брезгливо вытаскиваю аккумулятор, откладывая в сторону, крутить его в руках чревато последствиями. Я разобрался с сердцем, остался мозг. Руками хватаюсь за пластиковую голову, откручивая её и отбрасывая. Эндоскелет у них особенно убогий, кто догадался поместить кучу пластика на такую ненадёжную конструкцию? Ах да, это был ты, Генри. Без меня ты и твои изобретения выглядят смешно. Немного порывшись в голове, нахожу материнскую плату и резко выдёргиваю её вместе с проводами, сжимая в руке. Все твои старания превращаются в прах в одну секунду. Я смакую этот момент, перетирая остатки металла меж пальцев. Закончив с курицей я перехожу на лидера группы, как же без него? Проделываю точно такую же работу, но с большим энтузиазмом. Всё таки он лицо публики, которое я кстати сворую. Срезаю пластик на лицевой части, оголяя эндоскелет и улыбаюсь про себя. Забавно. Этот заяц раздражал меня больше всех. Он такой неестественный, такой яркий. Аж блевать тянет от его палитры. Перед тем как начать работать, со всей силы бью ботинком в лицо, от чего корпус мнётся и трескается. Я заберу его глаза. Открываю вид уже знакомого эндоскелета и откручиваю декоративные глазные яблоки, оставляя на их месте лишь две поблекшие лампочки. С особенным удовольствием мну плату, после кидая её к груде металла справа от меня. Поднимаюсь с колен и оглядываю свою работу. Изуродованные и поломанные уродцы лежат передо мной. На их восстановление уйдёт достаточно времени и денег. Но будешь ли ты всем этим заниматься после смерти дочери, Генри? Конечно нет, ты попросишь о помощи на грани банкротства. И я буду единственным человеком от кого ты её получишь. Я твоя погибель и твоё спасение, Генри, тебе больше некуда идти. Выхожу вон и оглядываюсь по сторонам. У твоей дочери должен быть зелёный браслет — её, и твой по совместительству, любимый цвет. Среди ярких цветов и звуков всё-таки замечаю девчонку. Вокруг неё толпилась кучка детей постарше, наверное ровесники Майкла. От вида слёз твоей никудышной дочки у меня невольно поднялись уголки губ. Если бы я строил из себя хорошего и примерного гражданина, я бы разогнал эту толпу и утешил Чарли. Но сейчас, я лишь наблюдатель. А девочку тем временем выпинывают на улицу и захлопывают перед её лицом дверь, громко хохоча. Как же я благодарен этим детям за помощь, не пришлось делать лишнюю работу. Выхожу через главный вход. Одежда впитывает дождь, капающий сверху. Мне нравится дождь: он мешает жертве сопротивляться. Сворачиваю за угол и натыкаюсь на ревущего ребёнка. Она стучит в дверь и горько плачет, даже через звук ливня слышно её плач. Может я это выдумываю и никакого плача и вовсе нет, но в целом всё равно: мою душу ласкает этот звук. Натягиваю тревожную гримасу и ускоряю шаг. — Что с тобой, Чарли? — обеспокоенно спрашиваю я, присаживаясь перед девчонкой. Она заминается, глотая слёзы вперемешку с каплями дождя, но прыгает ко мне в объятья и громко плачет: — Эти дети ужасные… Я не хочу туда, заберите меня, заберите меня пожалуйста! Я хочу к папе! — Не волнуйся, Чарли, всё будет хорошо. — Я глажу её каштановые промокшие волосы дрожащей рукой. Резко встаю и дёргаю за мокрые пряди. Она трясётся и руками хватается за мои пальцы. Её взгляд, хоть и слабо различимый, но заметный, выражает непонимание и страх. Она пытается вырваться, но лишь делает себе больнее. Кричит, в надежде быть услышанной. Дождь и громкая музыка в помещении играет мне на руку. Я веду её к стене, головой ударяя об неё. У девчонки мутнеет взгляд, но она остаётся в сознании, цепляясь за последнюю попытку вырваться — пытается драться, мелким каблуком на промокших туфлях бьёт меня в бедро. Я не чувствую боли, в моей голове сейчас только одна мысль. Убить её. Убить Чарли. Перевожу обе руки на её шею и крепко сжимаю, поднимая над землёй. Через тонкую шею чувствую частый пульс. До меня долетают тяжёлые хрипы. Она всё ещё пытается дать отпор, пуще прежнего пиная меня ногами, а руками царапая кожу на моих запястьях. В её глазах полных страха, потихоньку мутнеет надежда, и она переводит свои ладони на мои щёки, словно пытаясь успокоить, вызвать жалость. Я слишком сильно ненавижу эту дрянь, чтобы вестись на эти жалкие попытки. Через несколько секунд её руки мёртвым грузом падают вниз, глупо болтаясь, а ноги зависают на моей груди. Отпускаю её и отхожу назад. Чарли лежит на мокрой земле. Её руки и ноги небрежно раскиданы. Лицо и шею не разглядеть, а жаль, я бы посмотрел на ещё не посиневшие следы от моих рук. Ещё немного постояв перед трупом ребёнка, я разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь. Уже в машине я позволяю себе смеяться. В моих зубах зажата сигарета, а на спидометре тем временем отметка подходит к ста-шестидесяти. Я убил этих тварей. Я убил их всех! От ликования, меня чуть ли не заносит на мокром асфальте. Где-то сзади слышу как кто-то сигналит. Благо поворот на дорогу к дому уже близко и я сбавляю скорость, заворачивая туда. Весь остальной путь я пытаюсь успокоить эйфорию внутри. Как же давно я этого не чувствовал, так давно. Захожу в дом с пустой гримасой на лице. Вижу безразличный и сонный взгляд старшего сына, сидевшего в полумраке перед тусклым телевизором. — Оставь его в покое на сегодня. У него был тяжёлый день. — бубнит он и отворачивается. Сегодня я в хорошем настроении, так что Майкл заслужил немного моего внимания. Прохожу и треплю его по голове, от чего тот вздрагивает и отшатывается, непонимающе смотря мне в след. Дёргаю ручку двери в комнату младшего. Не поддаётся. Часть радостного настроя улетучивается и злость медленно поднимается к груди. — Я говорил тебе не закрывать дверь. Тишина. Почему этот выродок решил что он может поступать со мной так в моём доме? — Открой дверь. Всё также тишина. Тут не нужно объяснений, он снова ушёл туда. Маленькая обуза. Но он пожалеет когда вернётся, сейчас я в слишком хорошем расположении духа чтоб тратить время на этого уродца Захожу в спальню и выдыхаю. Голова наконец-то пуста, а на сердце тепло. Достаю из кармана ярко-зелёный пластиковый глаз и широко улыбаюсь, прижимая его к груди. На душе так спокойно и радостно, что единственное, чего хочется сейчас — лечь в кровать, не раздеваясь, дабы не потерять тот запах дождя и детских слёз. Я засыпаю моментально и сквозь сон улыбаюсь, ведь этой спокойной ночью мне снится как маленькую Чарли грызут черви.