Полутьма холодной комнаты.

Маленький мальчик сидит в небольшой тёмной и прохладной комнате, при тусклом свете. В его правой ладошке тупой карандаш, что уже не такой длинный, как был, потому и идеально ложится в маленькую ручку и мазолистые пальчики, а перед ним большой лист со сложным чертежом танка, который он всё никак не может начертить и, собственно, пример чертежа. Где-то неподалёку сидит отец и так же увлечённо работает, ловко орудуя карандашом, линейкой и циркулем. Иногда он подходит и вносит свои правки в работу сына. А малышу сложно, ведь все эти мелкие детали на корпусе, ещё и карандаш точить некогда, а уже поздно, и он устал, но должен учиться делу у старших, ведь лишние руки – никогда не лишние, особенно во время войны. Мальчик сопит, усердно вычерчивая линию большой линейкой, чёрные бровки сводятся к переносице, и уши слышат скрип и скрежет стула в другом углу комнаты, потом приближающиеся шаги и малыш чувствует тяжёлое дыхание над собой, убирает руки, сердечный ритм чуть ускоряется, а человек, склонившейся над ним, молчит с несколько секунд, оценивая работу. — Серёг, говорю же, чаще карандаш точи. Сначала рисуй основу, потом будешь мелкие детали рисовать. И ты неправильно рассчитал расположение и размер вида сзади и спереди. Они у тебя на лист не поместятся. — Ну пап, подумаешь, чуть меньше будет, — Серёже совсем не хочется всё это перечерчивать. — У тебя есть чёткие размеры. Черти давай, — наказывает Татищев старший и садится обратно. Мальчик взял ластик и, очень жалея начал стирать результат десяти минутной работы. Как сильно ему казалось несправедливым то, что пока все дети его возраста рисуют домики, деревья, цветы, животных, солнышко, он сидит в душной комнате и чертит несчастные танки, хотя понимает, что ни у кого сейчас нет времени просто спокойно сидеть и рисовать, все работают ради страны, ради семьи, ради будущего, ради победы, и он должен. И время идёт, а младший Татищев всё пыхтит над своей работой. Отец давно не подходил и малыш с ужасом думает, что сейчас он подойдёт и заставит исправлять всё, ещё и отругает, что листик испортил и карандаш сточил. Линейка большая, и Серёжа дольше ставит её на нужное место, чем чертит линию, поэтому огромный предмет решает больше не использовать и чертить самостоятельно. Потом он слышит шаги в свою сторону и отец снова надвисает над чертежём ребёнка. — Это че? Мы не чертим без линейки, говорил же, — Юра сразу распознаёт то, что слово линейка и этот чертёж, это не что-то общее. В чёрную и лохматую маленькую голову прилетает несильный подзатыльник, от чего мелкий морщится. — Это тебе не рисование. Из-за твоей кривой линии весь проект может уйти на свалку, ты это понимаешь? — Я и так по линейке чертил... — под нос бурчит Серёжка. — Ты врешь, — строго говорит мужчина. — Нет. — Черти нормально, иначе откажусь от тебя. — Ну пап.. — мальчик хлюпает и трёт нос. Такого ему совсем не хочется. Как же он один? Папа же просто угрожает? — Не папкай. Черти ровно, — и Татищев уходит из комнаты подышать свежим воздухом и покурить, как он  сам часто выражался. Хотя как это может быть одним и тем же? Как это может вязаться? Табак это же что-то вредное, чем дышать не стоит. Так дядя Костя говорил. Но Магнитогорск понял давно, что лишних и глупых вопросов лучше не задавать. И мальчик продолжает вырисовывать каждую мелкую деталь, что может зацепить на примере. Это так долго и мучительно, но тот не сдаётся. До нагрева стирает лист и немного рычит, потому что ровно всё никак не выходит. Карандаш постоянно ломается, от чего Серёжа уже устаёт его точить. Угольные глазки болят из-за света, но он не отрывается от работы. Большой циркуль очень сложно нормально поставить, а ещё сложнее повернуть, чтобы игла не потеряла центр. Он подходил к столу отца, смотря на его красивый чертёж, и даже не верил, что это нарисовано человеком. Даже завидовать начал, так же хочет. Потом, судя по скрипу двери за спиной, тот понимает, что папа вернулся. Он снова оценивает работу и делает небольшую правку, в плане прорисовки деталей. Может, оценил старание, а может и жалко стало парня, потому и попросил исправить то, что сильно бросается в глаза. Но мальчика это вдохновляет и тот продолжает пыхтеть в своей тёплой кофточке, потому что уже жарко и он умудрился упариться, хотя в комнате прохладно. Юра вспоминает о младшем лишь через пол часа, когда сам отрывается от черчения. Поворачивается и в свете лампы видит, как сын разложился на большом листе и мирно посапывает, улёгшись на ручках. Он с теплотой улыбается и подходит в последний раз оценить чертёж. Лист аккуратно вынимает и смотрит. Деталей мало, полотно стёрто почти до дыр, но видно, что мальчик действительно старался ради удовлетворения и похвалы. Юра не изверг, да и поздно уже, пусть отдохнёт мальчишка. Не очень-то хочется повторять методы воспитания Даниса. Мужчина целует сынишку куда-то в макушку, отодвигает его стул и, беря на руки маленькое тело, несёт из мастерской в кровать. Потом кладёт чадо на мягкую постель, стягивает свитер, оставляя на ребёнке майку и, сняв ботиночки, накрывает одеялом. — Спокойной ночи, чертёжник, — и с усмешкой, Татищев прикрывает дверь в спальню. Потом возвращается исправлять работу сына.