Ещё одна ночь

      Её волосы сливались с темнотой, они словно были ещё одной частью ночи, и оттого она сама была будто везде, окутывая каждую часть комнаты, каждую уже догоревшую свечу, каждую складочку на кровати. Окутывая саму Сабран.       Эда, тяжело дыша, оторвалась от её губ. Сабран было приятно от одной мысли, что Эдаз дю Зала ак-Нара дышала во время ночей с ней так, словно она была слабой девушкой, на которую скинули тяжёлую работу, а не настоятельницей обители. Это дыхание было молчаливым комплиментом ей. А она не могла отплатить тем же: намёками на официальных встречах - да, прямыми фразами у себя в саду - да, но молча, одним лишь дыханием никак не выходило.       — Эда, ты... — поэтому пришлось обходиться словами. Сабран погладила её живот, аккуратный, с мышцами, выработанными годами тренировок, попыталась погладить бёдра, но её руки перехватили. Хотелось, чтобы вместе с ними перехватили и мурашки, которые возникали всякий раз, когда её нежной кожи касались руки Эды, и в тоже время, чтобы эти мурашки не заканчивались никогда.       Она погладила руки своей пленительницы, что так неуважительно к королевской персоне вжимали её запястья в её же кровать. Впрочем, Эде все можно. Особенно, когда она, так обольстительно улыбнувшись, наклоняется к её грудям. Сабран знала, что завтра Катри будет вздыхать, когда, собирая королеву на завтрак, заметит укусы на её теле, Сабран знала, что и Эда знала это, но они не собирались останавливаться, она лишь молилась, чтобы стражники не слышали её стонов, разлетающихся по покоям.       Эда спустилась ниже: погладила рёбра, поцеловала шрам, чуть раздвинула её бёдра. А Сабран все извивалась и извивалась. Каждая ночь с Эдой такая одинаковая и в то же время неповторимая, заставляла её чувствовать то, что не мог заставить чувствовать Льевелин. Потому что её сердце навечно отдано южной ведьме.       Эда подняла на неё свои глаза, Сабран бы их и не различила, не знай, что Эда всегда спрашивала. И в этот раз она смотрела, ждала разрешения, и Сабран, конечно же, его дала. Едва заметный кивок, но и его было достаточно.       Эд раздвинула бёдра шире, села между ног Сабран и прикоснулась к её лону. Юркий язык ласкал его, руки гладили её бока, а волосы щекотали ноги. Эда была везде, и в тоже время лишь у её лона. Эда управляла ей, как ведьмы из старых сказок, она заставляла её сердце стучать быстрее, заставляла кровь кипеть, словно делилась с ней своим сиденом, она заставляла её хотеть большего. И Сабран не собиралась противиться, она подалась навстречу, позволила мурашкам завладеть ею. Позволила телу отзываться на движения языка возлюбленной.       И проснулась.       В её покоях было холодно, одиноко, темно. Свечи догорели, а без Эды ей было страшно находиться в темноте. Дам опочивальни рядом не было: в последние дни такие сны зачастили: её тело изголодалось по огню Эды, а трогать саму себя при них было ещё страшнее, чем в одиночку, но, иногда, спросонья, она не соображала, лишь пыталась достигнуть пика. А иногда смотрела в стену, вспоминая по крохам эти мгновения счастья, которые ей даровал сон, которые она провела с любимой. Вспоминала Эду.       За окном зашумел дождь. Сабран встала, чтобы зажечь свечу, и ощутила странное спокойствие: это её последняя осень в Инисе.       За окном забрезжил восход. У неё осталась ещё сотня.