Колтан

Линии рук предвещают иные пути. Дайте нож, пусть войдет в мою сонную тишь. Разорвет эти ветхие нити древней судьбы. О, свободным быть от своей судьбы! Травам росу вернуть… И пусть поутру все земные пути Мне откроют линии рук. Чикайя У’Тамси

***

«Аlbus» по латыни «белый». Альбинизмом страдают и растения, и животные. И человек. У таких особей почти полностью отсутствует пигмент меланин, который отвечает за цвет кожи, волос, радужной оболочки глаз. В среднем по миру 1 альбинос рождается среди 20 000 новорожденных. Но, как ни странно, именно в Африке альбиносы рождаются чаще. В ЮАР — 1 человек из 4000, в Малави — 1 из 1800, в Танзании — 1 из 1400, среди отдельных этнических групп Зимбабве и других южноафриканских стран — 1 из 1000. Из-за укрепившихся суеверий и предрассудков альбиносы — самая уязвимая часть африканского населения. Страх и ненависть к альбиносам подогревают местные знахари и колдуны, которые объясняют существование этих людей местным жителям, приводя мифологические, а не научные доводы. Существует поверье, что плоть альбиноса является лечебной, приносит удачу. Поэтому за ними устраивается настоящая охота. С 2000 по 2023 год в пятнадцати африканских странах более пятисот людей с альбинизмом подверглись нападениям. Причем в большинстве случаев нападающие остаются безнаказанными — полиция не желает защищать жертв и не оказывает им никакого содействия. Согласно статистике, девяносто восемь процентов альбиносов Танзании не доживают до сорока лет. Но виной этому не только ритуальные убийства. Кожа и глаза этих людей особенно восприимчивы к ультрафиолету, уже к шестнадцати-восемнадцати годам альбиносы на шестьдесят-восемьдесят процентов теряют зрение, а к тридцати годам с вероятностью шестьдесят процентов заболевают раком кожи. В силу сложной экономической ситуации приобретение защитных средств и лекарств для них попросту невозможно.

***

— Живее! Живее! Пошевеливайтесь, сучьи дети! Нам ещё на разгрузку успеть! — сиплый голос бригадира теряется в грохоте техники. Ему вторит автоматная очередь вдалеке — рефреном. В последнее время что-то уж больно часто стреляют… Над карьером висит рыжеватая дымка: выхлопные газы и рудничная пыль. С утра до ночи люди-муравьи грызут гору. Копошатся в её развороченном чреве, медленно растаскивают по крупицам: цепочки рабочих с мешками на плечах тянутся по тропинкам, опутавшим склон крепкой сетью. Эбеново-чёрные головы и плечи блестят от пота. Перемазанные глиной босые ноги вколачивают пыль, месят грязь, спотыкаются о камни. Работа кипит вовсю! — Эй, Глист! Чего завис? Двигай! Бригадир ждать не будет! — Киджани толкает его в спину. — Отомри! — Я Червяк! — Да один хрен! — Киджани перехватывает мешок поудобнее, меланхолично пожимает плечами. — Норму не сдадим — огребём по полной! Нет-нет-нет! Червяк не такой, как они! Не человек-муравей! Он белый — ни дать ни взять опарыш-личинка. Весь — будто мукой обсыпанный. Волосы у него золотые, цвета песка, правда, дед каждую неделю сбривает их под ноль, а напоследок хлопает по лысой макушке, — готово, мол! Белая тонкая кожа Червяка легко краснеет на солнце, обгорает и шелушится; белые зубы, крупные и щелястые, торчат вразнобой из розовых дёсен, белые поросячьи ресницы и брови совсем почти не видать. И лишь глаза выделяются на блёклом фоне. Они чёрные, яркие, будто звёзды. Живые. По-настоящему-то, он конечно, не Червяк и не Глист никакой, а Нтоки. Нтоки Капинга. Так и в свидетельстве о рождении значилось. Но все документы сгорели вместе с домом. Со всей их деревней, когда ниндзя Нтуми ворвались туда и устроили бойню. Старым именем его звали родичи, соседи и учитель в школе при миссии. А теперь вот остался лишь дед. А он много не разговаривает. Зато Червяка понимает без слов. И бережёт. Дед и духи заботятся о нём. А больше Червяк никому не сдался. Червяк верит лишь в Калунгу, бога смерти: мертвяков он повидал несметное множество, а бога белых — ни разу. И его милосердных чудес — тоже, что бы там про них пастор ни плёл. А ещё Червяк — колдун. И это спасло ему жизнь уже дважды. Духи на его стороне: каждый, кто его тронет, отправится на встречу к Создателю. Это все знают. И потому предпочитают держаться подальше. Правильно делают. Некоторые пытаются задобрить Червяка: дают ему подарочки, подношения. За спиной же шушукаются, знамо дело. Страшно им. Это хорошо: пусть боятся! Червяк усмехается про себя. А началось всё с руки. Хотя нет. С того самого дня, когда Мону, дочку старого кузнеца Мбоя Капинга угораздило разрешиться от бремени младенцем-пембе, альбиносом. Маленьким и крикливым. Такая напасть, конечно, и раньше приключалась в деревнях: нет-нет, да и рождались белёсые ребятишки. Только долго они на свете не заживались: всем ведь известно, что никакие это не люди, а самое что ни на есть демоническое отродье. Ну или привидения: тут мнения расходились. — Да какие ж это призраки?! На солнце ведь не тают! — горячилась в споре с соседкой тётушка Нзинга. — Но и не на пользу оно им! Видала я в Букаву одну пембе-деваху — у той всё лицо в наростах! Тьфу! Пакость! Дьяволово семя! — А я слыхала, что бессмертные они! Словом, судачили всякое, но в том, что части тела пембе приносят удачу, счастье и излечивают ото всех болезней, не сомневался никто. И ведь как пить дать, выкрали бы добрые соседи у Моны её приплод, чтобы продать потом шаману по сходной цене. Вот только старый Мбоя дураком отнюдь не был: он быстренько продал кузню, коз и нехитрый свой скарб, перебрался с дочерью и внуком поближе к миссии. Знал, что белые не допустят бесчинства. Правда, Червяк — тогда еще Нтоки — втайне сомневался в этом: в приходской школе он услыхал и про святые мощи, и про причастие. Живо смекнул, что к чему. «Вкушать плоть и кровь Христову… Ага! Всё с ними ясно: косят под добреньких, а сами туда же!» — мрачно проворчал Червяк себе под нос и уставился в окно: с доски он всё равно ничего не видел и поэтому слыл тупарём. За окном в полуденном мареве колыхались пальмы. Где-то вдалеке заполошно орали цесарки. Потом начали кричать люди. Трах-та-та-та-та! — со стороны реки донёсся шум моторов, автоматные очереди. Что-то взорвалось, да так, что стены задрожали, с потолка посыпалась штукатурка. Стёкол в школьных окнах отродясь не было — только деревянные решётки. И сквозь них с улицы пополз чёрный дым. — Дети! На выход! Бегом! — только и успел крикнуть учитель. Но было уже поздно: в дверях класса возник здоровенный камуфляжный детина — краповый берет набекрень, хищно повёл «калашом» из стороны в сторону: — А ну сидеть, сучата! Не двигаться! Кто-то испуганно пискнул. Кто-то полез под стол. Червяк же уставился прямо в чёрный зрачок автоматного дула, направленный ему в грудь — и никак не мог отвести взгляд. Во рту у него пересохло. В горле встал ком тошноты, а сердце ухнуло куда-то в живот, в глубокую стылую яму, — сжалось на дне. — Оп-па! Что это тут у нас? Пембе-белячок! Вот это находка! — в проёме возник ещё один боец; приплюснутая рожа его расплылась в довольной ухмылке. — Ух-ё! Зума, ты прикинь, сколько нам командир за яйца этого щенка отвалит! За каждое из яиц! Да с такими амулетами мы точно победим, как пить дать! — глаза его алчно вспыхнули. — Ша! — первый боевик отпихнул локтем подельника. — Парень мой! Я его нашёл! — Командир тебя уроет, если узнает! — Да мне насрать! — Зума выхватил из ножен мачете и, расшвыривая парты и стулья, ломанулся к Червяку. — Отрублю ему башку — и баста! Потом хоть на куски шинкуйте! Башка для ритуала нужна. Бабка говорила… — закончить он не успел: УииищЩЩЩ! — голову самого Зумы снесло влетевшим в окно миномётным снарядом, — Червяка обдало кровавой моросью. А в следующую секунду шарахнул взрыв… Это был первый раз, когда боги вступились за Червяка и отвели от него беду. Из всей их деревни тогда выжили трое. Из класса — он один. Дед выкопал его, бездыханного, из-под обломков и на руках отнёс в госпиталь. Двадцать миль шёл пешком через обугленные, дымящиеся поля по раскалённой, засыпанной пеплом дороге. А за ним тянулась цепочка чёрных капель: из оторванной руки Червяка капала и капала кровь…

***

— А я-то думал, солдаты Нтуми из твоей клешни амулеты сделали! — в круглых глазах Киджани плещется неподдельное изумление. — Да нихрена подобного! — Червяк гордо вскидывает подбородок. — Её боги взяли себе, а взамен дали мне силу и своё покровительство. Я великий колдун и шаман и могу говорить с духами! — Уй-ё! — Киджани верит безоговорочно. Да и как тут не верить, если сам был свидетелем! Год назад, когда Червяк только появился на руднике, Киджани здорово ему помог: он тогда ещё не привык к протезу и со спущенными штанами справлялся с большим трудом. Двое старателей, из тех, что постарше и понаглее, поймали Червяка у отхожего места. Подкараулили, гады! Зажали рот, заломили за спину руку: — Тихо, пембе! Мы тебя убивать не собираемся! — зашипел ему в ухо высокий тощий парень с дредами. — Главное — орать не вздумай! — Мне т-только п-палец! Т-только п-палец од-дин! — заикаясь, твердил второй, примериваясь кусачками. Червяк отчаянно извивался и бился, мычал в потную ладонь. И вдруг хватка ослабла, а потом он и вовсе оказался на свободе: один из его мучителей улепётывал со всех ног, второй, скорчившись, лежал на земле. А над ним высился старый Мбоя с лопатой наперевес. Чуть поодаль маячил Киджани с выпученными от страха глазами: он-то и позвал деда на помощь. А на следующий день случилось вот что. Гружёный рудой под завязку карьерный грузовик опрокинулся, насмерть придавив обоих ублюдков. И верзилу с дредами, и того заику, что так хотел заполучить себе палец пембе для амулета. — Туда им и дорога! Чертовы мугу! — дед сплюнул в придорожную пыль и закрыл Червяку глаза широкой мозолистой ладонью. — Не смотри, внучек! Можно подумать, ему хотелось глядеть! Можно подумать, он нарочно сотворил этакое! Это духи снова вступились за него… Он не при чём! Не при чём тут! Но вырезать из куска рога талисман-нкиси и подарить его Киджани Червяк решил сам: в благодарность за спасение. И вот с тех пор Киджани стал ему верным другом, а удача не покидала его. Червяку тоже везло: ему всегда попадались самые большие колтаны и норму он выполнял быстрее всех. Хотя дело тут было не только в везении.

***

— Он шустрый и понятливый малый! А главное — вёрткий. В любую щель влезет. А этой хреновиной, что у него заместо руки, парень вам живо двойную норму наковыряет! — с жаром твердил Мбоя Капинга в конторе управления рудника. Бригадир, усталый седой дядька с набрякшими веками, только отмахивался от него, как от надоедливой мухи: — Уймись, брат! Твой пацан на ногах еле держится! Соплёй перешибёшь! Куда ты его пихаешь?! У меня на шахте от шпаны отбоя нет! Вон, стоят за воротами, за кусок хлеба работать готовы, а ты калеку приволок! Совсем из ума выжил?! Вот тебя возьму, за милую душу. Хоть сейчас! А этого… — Калеку, говоришь?! — Мбоя поднялся со стула рывком. — Ну, гляди! — он подтащил внука к столу. — Это ж не просто протез! Шедевр! Терминатор! Смотрел кино про того робота? Так вот! У моего внучка агрегат покруче его будет. Вот насадки к нему, вот усилитель, — он специально под шахтёрское дело заточен! Я сам разрабатывал… Второго такого не сыщешь! А не веришь — испытай его в деле! — Хм… — бригадир почесал в затылке. — Забавно! Ну и сколько ты хочешь за своего глиста с усилителем? — Еду и крышу над головой. И защиту малому, ежели со мной случится чего. Он ведь… — Не слепой! Сам вижу! Ладно, работайте. Но чтоб без фокусов мне! А ежели твоего мальца за территорией прииска поймают и сотворят с ним чего — пеняйте на себя. Я тамошним молодцам не указ. Со своими бы управиться! … Так они с дедом и поселились на шахте, вместе с другими старателями, и вскоре Нтоки Капинга забыл своё настоящее имя и стал попросту Червяком — Мосопи. Он исправно грыз гору железной рукой, втискивался в узкие норы, обливаясь солёным потом и глотая горькую рудничную пыль, добывал чёрные камни, мыл и просеивал руду, сортировал, ворочал лопатой, дробил, фасовал по мешкам…

***

— И что хорошего в этих колтанах дурацких?! Золото и алмазы хотя бы блестят, красивые. Уголь горит. А это?! На кой ляд оно белым сдалось? — Червяк с трудом разгибает спину. Переводит дух. В жестяном тазу у его ног плещется мутная взвесь. — Дурак что ли?! — Киджани фыркает, недоверчиво косится на него. — А ещё в школу ходил! Видал у нашего бригадира трубу? — Мобилу, что ли? Ну… видал. — Так вот! Для него-то колтан и нужен. Мне Нсинку рассказал, а ему — Алан. — Брешут они всё! Телефон пластмассовый! А пластмассу делают из мусора — Червяк снова склоняется над тазом, начинает мыть в нём добытую руду. — Нихрена! Пластмасса из нефти! А колтаны нужны для телефонной начинки. Без неё они работать не будут! Если не веришь — у своего деда спроси! Он умный человек, инженер! Вон какой протез тебе сделал! — А вот и спрошу! — Вот и спроси! А заодно и про интернет уточни! Тьма дремучая! — Ну всё! Ты меня достал со своими подъёбками!..

***

Колумбит-танталит (колтан) — твёрдый раствор колумбита и танталита, ценная руда ниобия и тантала — важных материалов для изготовления электролитических конденсаторов, широко используемых во многих электронных устройствах. Восемьдесят процентов всех разведанных запасов колтана находится в Африке, преимущественно в Демократической Республике Конго. Контроль над добычей колтана в Африке послужил одной из причин Второй конголезской войны. Основные залежи танталитовой руды сосредоточены в провинциях Южное Киву и Маниема, находящихся под контролем двух повстанческих фракций, поддерживаемых Угандой и Руандой. Добыча ведётся преимущественно кустарным способом, зачастую с использованием труда женщин и детей. Крупнейшие месторождения находятся на территориях заповедников Кахузи-Биега и Окапи, включённых ЮНЕСКО в список всемирного наследия. Добыча руды наносит существенный вред заповедникам. С развитием электроники сырьё пользуется всё бОльшим спросом.

***

— Эй-эй, Червяк! — Киджани толкает его локтем в бок. — Спишь? — Не-а… не сплю. Спина болит… Чего тебе, брат? Они лежат бок о бок на матрасе под тростниковым навесом и через прореху видны крупные как бусины звёзды. — Колись, у тебя есть мечта? — Эйш?! — Червяк замирает на миг. — Ну... я не знаю... — он вдруг теряется. — Стать чёрным, наверное. — Чего-о?! — Киджани удивлённо таращит глаза. — Нахрена?! — Ну-у... или хотя бы просто перестать быть пембе! — голос Червяка дрожит натянутой тетивой. — Хочу снова учиться в школе, хочу перестать бояться и прятаться. Хочу просто жить. Сечёшь? Своей граблей я круче всех ковыряю колтаны, ага. Но я скучаю по своей настоящей руке! Она по ночам ноет и дёргает, будто живая! — накипевшее отчаяние и тоска в его груди скручиваются горячей пружиной. Дыхание перехватывает, но Червяк сипло, через силу шепчет: — А ещё... ещё я скучаю по маме! — дедушка говорит, что когда деревню сожгли, он так и не нашёл её тело. Может быть, её и не убили вовсе, но если жива и в плену — это даже хуже, чем смерть! — слезы вдруг проливаются из его глаз — будто прорывают плотину. Бегут по щекам, затекают в беспомощно кривящийся рот. Впервые с того страшного дня, когда весь его мир рухнул, сгорел и стал пеплом. Червяк всхлипывает, давится рыданиями, скрючившись, как креветка. — А я… я живой, да! Но что толку?! Нахрена мне такая жизнь?! — его начинает трясти. Тихо охнув, Киджани притягивает Червяка к себе, обнимает его, гладит по спине и баюкает. — Тш-ш… Тихо… Перестань! Прости… Прости, что спросил. — Да ладно! — Червяк отмахивается. Потом отстраняется, с хлюпаньем вытирает нос, сморкается в два пальца. — У меня зато дед живой! — произносит он глухо. — И вообще! Я везучий парень! И колдун, ага. У меня сила! Ну… а ты о чём мечтаешь, братан? — О-о! — Киджани расцветает в улыбке, радуясь перемене темы. — Ты себе даже не представляешь! У меня целая куча мечт! Во-первых, — он начинает загибать пальцы. — Нажраться наконец-то от пуза! Слопать жареной маниоки, потом курицу моамбэ, жирный-жирный джолоф, понду-я-мадесу, микате... А-ай, чёрт! Слюнки потекли! Вторая моя мечта — байк. Не какой-нибудь сраный чукуду с деревянными колёсами, а настоящий! Мощный и быстрый. А ну а третье, — голос его падает до шепота, — замутить с девчонкой! Я ещё ни с одной не был. Даже не разговаривал толком. А хочется — хоть на стену лезь! Скоро дым из ушей пойдёт! — Эйш! Я помогу тебе! — жарко шепчет Червяк в самое ухо Киджани. — Сделаю такой сильный нкиси, что все девчонки твои будут. Только увидят — и сразу начнут раздеваться! Вот прям сходу, на улице! Киджани тихо смеется в душной сырой темноте. Белые зубы на чёрном лице влажно поблескивают. — Эй! Я серьёзно! — с жаром твердит ему Червяк. — Нужно только раздобыть белую раковину и немного красной глины. Это очень мощная штука, поверь! Будешь носить не снимая — в два счёта женишься. Да! Завтра же вечером и займусь! — он зевает во весь рот и отворачивается к стене. Напоследок ещё успевает подумать, что хорошо бы добавить в глину сок манго — для сладкой жизни, и птичьи когти: тогда уж точно Киджани своего не упустит! Червяк и впрямь настоящий колдун! Но он спит и не знает, что завтрашний вечер для него уже не наступит. В шахте случится обвал.

***

В то утро они с дедом поссорились. Глупо это получилось, — Червяк и сам теперь понимает. И что надо бы первым на мировую пойти, прощения попросить — понимает тоже. Но закусило: то ли гордость дурная, то ли ещё что. Они ведь с Мбоя одна кровь: упёртые оба. Червяк про себя прикинул: любовный нкиси — дело серьёзное, для него абы какие элементы не подойдут. Он должен сам их найти, и почуять: вот оно, то самое. Сила! Чтобы аж прям заискрило под пальцами, откликнулось. А иначе не амулет, а залепа получится! «Хорошо бы ещё большой гвоздь отыскать!» — раздумывал он, торопливо шагая по тропе в зарослях сямбока. Тонкий и бесшумный как тень. Ни дать ни взять — маленький белый призрак. Рассвет только занимался: небо на востоке чуть посветлело. Если уж и делать дела, то только в такую вот рань: в это время даже часовые на вышках спят, и шахтёры спят, и солдаты-охранники. Никто не заметит! А он, Червяк, быстрый и вёрткий. Сходит и вернётся. У него свой кошачий лаз под ограждением: не впервой. Сетка проржавела и крепления отошли. Червяк натаскал туда всякого мусора, прикрыл им тайник. Сразу за лазом канава с никлыми стеблями глабры — удобно. Главное — голову не поднимать, когда ползёшь. Канава впадает в старый овраг с сыпучими глинистыми стенками. А от него до леса рукой подать! Червяк сдвинул сухую коряжину в сторону, отогнул сетку. Ещё чуть-чуть — и можно будет протиснуться! — Ты куда это собрался, говнюк? — узловатые пальцы деда ухватили за ворот рубашки, потянули к себе. — Червяк сперва аж обмяк весь от ужаса, но живо пришёл в себя: задёргался, засучил ногами, извиваясь, заелозил пузом по голой земле. — Эй-эй! Мне надо! Пусти, дед! — Ага, щаз! Разбежался! Мне, может, тоже много чего «на-да»! — сварливо передразнил тот. — А больше всего «на-да», чтобы ты сидел тише мыши и не высовывался, не отсвечивал даже. Ты что, не понимаешь, какое время сейчас?! Что вокруг происходит! Ну так я тебе проясню расклад! Руки было мало — хочешь, чтобы башку оттяпали?! — Да я же потихоньку! Что я, дурак, по-твоему?! — яростно зашипел Червяк. — Мне только элементы для нкиси найти — и всё! Здесь, рядом! Птичьи когти и... — Я тебе дам птичьи когти! И птичью жопу, и перья заодно! Живо марш в лагерь! А про вылазки свои и думать забудь! Ишь! Великий нганга выискался! Хрень это всё собачья и суеверия! Вот что это такое! И не стоит оно того, чтобы рисковать почём зря! — Не стоит, говоришь?! — Червяк резко крутнулся, выдрался из захвата. — Не стоит?! — голос его разом охрип, задрожал от злых слёз. — Я тебе докажу! Докажу, что оно и правду работает! И что у меня есть сила! Я всем докажу! Наплачетесь ещё, суки! — выпалил он и — с места в карьер — припустил в сторону шахт: только пыль столбом. Розовая в свете восходящего солнца. — Вот шумоголовый! — Мбоя тяжело вздохнул. Полез было в карман за сигаретами, но наткнулся на пустую пачку. В сердцах смял её, зашвырнул в кусты. — Можно подумать, я бы не выменял для него всю эту дрянь! Дурачок…

***

— Он пасёт меня как малолетку какого-то, прикинь! Хуже надзирателя! … Киджани выслушивает жалобы Червяка внимательно, но, вопреки ожиданиям, гнева и обиды его не разделяет. Только машет рукой беспечно: — Ай! Да ладно тебе, чувак! Забей! Оно не херня, конечно, но в натуре рисково. Ну нафиг! — Но как же… — Червяк вскидывает на него растерянный взгляд. — Ты же… — Да хрен с ними, с девками этими! Хочется — передрочится! Ты что, — всерьёз собрался жизнь на амулеты разменивать?! Ради чего?! — Ради того, что ты мой друг! — выпаливает Червяк с жаром — и осекается: чувствует вдруг, что жгуче краснеет. Щёки, уши и лоб его будто обдаёт кипятком! Киджани усмехается криво, а потом притягивает его к себе одной рукой, а второй ерошит чуть отросший золотой пушок на макушке. — Так ведь и ты — мой, бро! В том-то и дело! Я не хочу тебя терять. Сечёшь, чудила ты этакий?! Ай, ладно, пошли! Скоро смена начнётся, а я не жрал ничего с утра. А перед дедом своим извинись. Зря ты на него наехал. — Это ещё кто на кого наехал! — мрачно бурчит себе под нос Червяк и покорно плетётся вслед за Киджани. «Но я всё равно докажу! Докажу! — мысли отдаются в висках тяжёлой пульсацией. — У меня есть сила!» — Не, ты в натуре извинись! У тебя ж мировой старик! — Киджани оборачивается вдруг и пристально смотрит в глаза Червяка — будто душу выпить хочет. — И не лезь на рожон! Я серьёзно! — Ладно… Но деда он так и не нашёл. И даже поесть не успел толком. Голодный, невыспавшийся и злой полез в штольню… Когда под землёй раздаётся первый звук, утробный и тихий, едва ощутимый, Киджани лишь весело фыркает: — Ого-го! Это у тебя что, брюхо так урчит? Хренасе! — Да походу… С голодухи башка кругом идёт… и тошнит чего-то, — Червяк замирает, с трудом переводя дух. Культя под протезом ноет, натруженная и натёртая ремешками. Её крутит и дёргает. — Вот чёрт! Говорил же тебе: надо пожрать! Ещё скопытишься тут! И что я тогда с тобой делать буду, киборг ты хренов? — Киджани деловито протискивается вперёд по норе, суетливо работая локтями и коленями. — Эм-м... Давай так. Я сейчас гружу рудой бадью, вытаскиваю её на-гора, а ты долбишься. Я по-быстрому раздобуду чо перехватить. Если не удастся — тупо стырю консерву из нычки Гиппо. Я видел — он недавно свежие туда подкладывал. — Рискуешь, брат! — Червяк тихонько фыркает. — Гиппо если спалит — башку тебе отвернёт за нычку! — Гы! Пусть догонит сперва! Ты чо, не в курсе, что я чемпион олимпийской сборной по бегу на длинные дистанции! И на короткие — тоже! — Ага-ага! По трёпу ты чемпион! Ладно, давай дуй. А я постараюсь двойную норму наковырять. Типа, ты не уходил никуда. — Замётано! Киджани пятится, волоча за собой гружёную бадью: в штреке так узко, что и не развернёшься толком. Червяк провожает его долгим тоскливым взглядом через плечо. Грязь вперемешку с солёным потом стекает по лицу, разъедает глаза. Фонарик на лбу судорожно мигает: батарейка сядет вот-вот. Фонарик у него обычный, карманный. Светит еле-еле. К голове он крепится растянутой, намотанной в несколько оборотов резинкой. Кожа под ней нещадно зудит, чешется. За шиворот сыпется земля и мелкие камешки. В носу свербит. Червяк морщится, а потом не выдерживает и чихает. Потом — ещё и ещё. Не может остановиться. — Да будь ты здоров! Достал уже! — слышит он приглушённое ворчание Киджани откуда-то издалека, но ответить не успевает: Земля под ним крупно вздрагивает, будто шкура испуганного животного — и почти в тот же миг в её толще рождается низкий тяжёлый гул. Приближается, нарастая с каждой секундой. Превращается в рокот, — в нём тонут и крики людей, и треск перекрытий: толстые деревянные опоры ломаются, будто спички. Червяка распластывает по дну штрека — и он животом, грудью, всем телом чувствует идущие из глубины толчки: землю корёжит. Ухнув, тяжелый пласт грунта обрушивается, перекрывает вход в штольню. — Нзамбичи! Перестань! Успокойся! — Червяк тщетно пытается увещевать богиню земли: чувствует её отчаяние и боль. Жалеет: люди как паразиты копошатся в чреве, растаскивают по кускам. — Тише, пожалуйста! — он прижимает ладонь к чёрному, глянцево поблёскивающему в свете фонаря камню. Камень дрожит. Кончики пальцев Червяка дрожат тоже; да что там, — его всего трясёт сейчас с нервяка: ещё никогда в жизни ему не было так страшно, как сейчас. Даже когда стоял под дулом автомата боевика в классе — и то… лишь тупое оцепенение. Теперь же он отчаянно хочет жить, выбраться на поверхность, глотнуть воздуха полной грудью, но вместо этого он может лишь корчиться, полураздавленный, наглухо запечатанный в каменном мешке. Нзамбичи не слышит его. Не понимает. Его захлёстывает отчаянием: никто не поможет уже. — Э-эй! Киджани! Каменная плита вздымается от нового толчка, а потом рушится вниз, сминая хрупкое человеческое тело, обрывая коротенькую жизнь. Последнее, что Червяк чувствует — невыносимая тяжесть, навалившаяся на него; острая боль в груди и металлический вкус крови во рту. Разбитый вдребезги фонарь гаснет — только перебитые провода протеза искрят в темноте. — Кха.. кха… Калунга… Кха! — чёрные сгустки выплёскиваются, впитываются в куски отбитой породы. Боги взяли своё.

***

— Обвал! Там на шахтах обвал! — на истошные крики Киджани начинает сбегаться народ: женщины с реки, как были, босые, в подоткнутых цветастых юбках, с решётчатыми лотками в руках; полуголые всклокоченные парни из хижин — те, что отсыпались после смены, и перепуганные, грязные, как прах, старатели. — Живы! Живы ребята! — Живы! Слава богам! — звучит разноголосое. С причитаниями, взахлёб. — Нтуми! Сыночек мой! — Да здесь я! Здесь! Не шуми, мать! — Перекличку надо сделать! Где списки? — Ну где-где?! В управлении! Приносят пачку тонких пожелтевших листков. Затаив дыхание, вслушиваются: старателей выкликают поимённо. И с каждым «здесь» ощутимо спадает напряжение, светлеют лица. — Неужто пронесло?! — тихий неверящий выдох. — Нтоки Капинга! Молчание. — Нтоки! Капинга! — бригадир повышает голос. — Мосопи, чтоб тебя! Тишина. — Оп-па! Червяка нет! Завалило его, походу! — Эй, парень! — на плечо Киджани ложится чья-то тяжелая ладонь. — На каком штреке вы работали? — Там! — обессиленный, он и говорить уже толком не может — тычет пальцем в сторону их разработки. — М-да уж… Хреново! — мрачно резюмирует дядюшка Абель, высокий седой шахтёр, один из немногих профессиональных горняков на этом прииске. Он внимательно осматривает завал, — чуть ли не принюхивается. Пробует железным зубом кирки. — Нет. Даже и пытаться не стоит. Парня не спасти. Уж поверьте моему опыту. Там ни продуха, ни полости — ничего. Сплошная порода, до самого конца. Так что… мир его праху! Он тяжело вздыхает, стягивает с головы жёваную бейсболку, вытирает ею с лоснящегося лица пот. Потом раздумчиво произносит: — Мбоя жалко. Я слышал, у него кроме этого пацана и не было никого. Всю семью положили… — Абель вздыхает снова и идёт прочь, волоча за собой кирку. — Напьюсь к чёртовой матери! Достало меня всё… — Эй! — в глухой, повисшей над прииском тишине раздаётся неожиданно бодрый голос. — Чего скисли? — вперёд выступает коренастый, наголо бритый детина в грязной клетчатой рубашке и потрёпанных джинсах. Он с шумом втягивает в себя воздух широкими вывернутыми ноздрями, потом обводит толпу цепким взглядом маленьких чёрных глаз. Ухмыляется криво. — Ну, откинулся пацан — да и хрен с ним. Не велика потеря! Вы лучше о себе подумайте, братья и сёстры! Вы-то живые! И дети ваши! И вам, живым, завтра опять в шахту лезть. Без защиты, без оборудования. Корячиться там за гроши. Сколько мы получаем, а? Доллар-два за смену? А вы в курсе, что по-другому можно?! И зарабатывать и жить! — Ты это к чему? Что-то я не врубаюсь! — А к тому… — детина выдерживает театральную паузу. — Что шаманы и мёртвых пембе берут! И хорошо за них платят! Вам такое бабло и не снилось, уж поверьте! Ну так как? Что вы на это скажете? — Что ты к чертям ебанулся, Гиппо! — выкрикивает кто-то из молодых. Но кто — не разобрать. По толпе волной проходит ропот. Потом стихает — только отдельные шепотки перебегают то и дело, как призрачные огоньки на болотах. — Не, чуваки, я серьёзно! Это конкретное предложение! Я даже знаю, кому толкнуть его по хорошей цене. Откопаем пембе, а барыш поделим на всех, по-честному. Это же наш шанс! Ну! Врубайтесь! В ответ — молчание. — Ну и хрен с вами! — Гиппо срывается с места, подхватывает кирку. — Я его сам вырою! Только учтите — делиться ни с кем не буду! Зарубите себе на… Договорить он не успевает: ему под ноги бросается Киджани. Усмехнувшись, Гиппо отодвигает его, будто пушинку: ничего не значащая преграда на пути. Но Киджани не успокаивается: он встаёт у входа в заваленную шахту, преграждает дорогу, крестом растопырив тонкие жилистые руки. Прожигает противника ненавидящим взглядом. Гиппо качает головой, усмехается снова. — Ну же, отойди, малый. Не путайся под ногами. Дружку твоему уже ничем не поможешь! — И что?! Даже если мёртвый — нужно его хотя бы похоронить по-людски! — Ага, щаз! Могилу ему уже шахта обеспечила, будь спок, — все услуги включены! А мне он для дела нужен. Сечёшь? Ты вот хоть знаешь, сколько можно за пембе выручить? Даже за дохлого! А если по частям — так ещё выгоднее. Подниму бабла — и нахер пошлю все эти прииски! Дом построю! Женюсь! Машину куплю! А будешь хорошо себя вести — и с тобой поделюсь! Гы! — Н-на! — с побелевшими от ярости глазами, Киджани хватает с земли первое что подвернулось — ржавый обломок железяки — и очертя голову кидается на Гиппо, метя тому в толстый живот. — Хха! — здоровяк отмахивается от него будто от мошки надоедливой: тощий мальчишка отлетает на несколько метров, пропахав спиною песок. Но тут же вскакивает на ноги и с диким воплем снова летит в атаку. Но не успевает. Гахает пистолетный выстрел. Хрюкнув, Гиппо с тихим стоном оседает на землю. Во лбу у него — будто третий глаз — зияет маленькое чёрное отверстие. — Кто тронет тело моего внука — будет следующим! Толпа на миг замирает. И вдруг… — Да он всё равно мёртвый! Какая, к чёрту, разница уже?! — голос прыщавого юнца срывается от страха, ощутимо даёт петуха. Мбоя взводит курок. — Где ты достал эту пукалку, дед?! Из музея бурской войны спёр?! Или сам сделал? — на пухлых губах парня пляшет кривая усмешка, а в выпученных глазах — безумие. — Не глупи! Тебя ж охранники самого в два счёта положат! — Я сказал… ни сместа… — руки Мбоя начинают заметно трястись. Он щурится, пытаясь взять на мушку противника. — Ну, стреляй, давай. Сколько там у тебя патронов? А? — тот делает резкий выпад в сторону. Не выдержав напряжения, старый кузнец нажимает на курок. Тихий сухой щелчок. Осечка. Ещё и ещё. — Да-а! — с ликующим рёвом, осатаневшая вмиг толпа сметает защитников, кидается к заваленной шахте. Принимаются рыть — кто чем. — Быстрее! Шевелитесь! Пока снова не тряхануло! Штрек узкий; вёдра и бадейки с камнями передают по цепочке. Пыхтят и сопят, утыкаясь в затылок друг другу. Обливаются потом. Но они всё равно не успевают… — Эй! Чуваки! — сиплое загнанное дыхание. — Не поверите! Я ступню его нащупал, кажись! — Руби! — Да подожди ты, здесь не развернуться! Дай побольше откопаю. За ноги и вытянем! Ща! И тут земля снова встаёт на дыбы. Ревёт и трясётся в панике пуще прежнего. Рвётся. И обрушивает свод шахты на головы мародёров, погребая и мальчика-альбиноса, и его мучителей, и драгоценный колтан…

***

Калунга — конголезский дух смерти и моря. Слово «Калунга» буквально означает «море», но имеет значение в конголезской космологии за пределами соленых водных глубин. Калунга также относится к царству предков. Царство смерти во многих африканских традициях расположено под морем. Океан ассоциируется с плодородием, изобилием и смертью. Божество Калунга управляет этим царством. Линия Калунга представляет собой водную границу между миром живых и мертвых в религиозных традициях региона Конго. Слово Калунга — это Киконго для «порога между мирами. Линия Калунги часто ассоциируется с водоемами, особенно с Атлантическим океаном. Конголезцы верили, что душа после смерти путешествовала по пути солнца, которое садилось на западе. Порабощённые считали, что их увозят в страну мертвых, чтобы никогда не вернуться. Таким образом, линия Калунги стала известна как линия под Атлантическим океаном, где живые становились мёртвыми, и единственный путь к жизни — это снова пересечь линию. Некоторые религии сегодня все еще ссылаются на Линию Калунги, полагая, что душа афроамериканца возвращается в Африку после смерти и снова входит в мир духовно живущих, хотя тело уже стало прахом.

***

— Да он всё равно мёртвый! Какая, к чёрту, разница уже?! … — тихо-тихо, будто зудение комара… Голос с той стороны. Но Червяк мёртвым не был. Вернее, сам себя таковым не ощущал. Он лежал, вытянувшись во весь рост, в узкой долблёной лодчонке, мерно покачиваясь на волнах. И было ему в кои-то веки хорошо и спокойно. Легко. Веяло свежестью от воды, и солнечные лучи щекотали лицо. Убаюканный, он проваливался в сон раз за разом, потом снова приходил в себя, но не до конца: радовался, что можно наконец-то отдохнуть от тревог, от бесконечной работы. И ничего у него не болело, не ныло. И рука была на месте! Он слегка пошевелил пальцами, провёл ими по бедру: пальцы были живые, тёплые. — Вот чудеса! — изумился он про себя. И даже глаза распахнул от удивления. — Это я тебя починил! — над ним нависло… лицо-не лицо… чёрная деревянная маска. Вот только губы её шевелились, приоткрывая ряды острых зубов и язык: багровый, влажно поблёскивающий, он скользнул по щеке Червяка. Тот вздрогнул от горячего липкого прикосновения. — М-м-м! А ты сладкий! — его обдало плотной гнилостной вонью изо рта создания. Червяка замутило, но виду тот не подал: так и остался лежать, недвижимый. — И умный! — с усмешкой заключило существо. — Знаешь, кто я, м? — Калунга? — прошептал Червяк, леденея от внезапной догадки: он всё-таки умер! Умер — и что-то очень важное не успел сделать напоследок. Только вот что?! — Ты — бог мёртвых? — он испытующе глянул снизу вверх, пытаясь понять выражение узких прорезей. — Ве-ерно! — зубастый рот растянулся от уха до уха, а в щёлочках непроницаемо-чёрных глаз заплясали колкие искры. — А ты — мой любимый нганга! И благодаря тебе я отлично сегодня поел! Знатный урожай вышел! Червяк едва не задохнулся от ужаса: — А мой дедушка? А Киджани? Они… тоже? Раздался тихий смешок: — Они — нет. Пока что. Но придёт и их время, не сомневайся! Придёт время — и весь мир будет моим! Пир на весь мир! Уже скоро!… И тут Червяка осенило! Он всё вспомнил — и понял вдруг, каким образом сможет осуществить то, что не успел: заключить сделку! — Великий Калунга… — начал он тихим сбивчивым шёпотом, но тут же взял себя в руки и голос его окреп, набрал силу. — О великий Калунга, царь миров и мой господин! Молю тебя о помощи… — слова древнего заклинания полились будто сами собой. И лодка качнулась на волнах: от неё в глубину мировых вод потянулась сеть.

***

— Линди, детка, какой тариф ты хочешь? — А что тут вообще есть? Улыбчивый парень с водопадом разноцветных косичек развернул пёстрый веер буклетов: — Airtel, Vodacom, Orange, Africell. Выбирайте! — он смерил парочку долгим взглядом: явно не местные! Она — так уж точно! Холёная блондинка в брендовом платье, обманчиво-скромном, бежево-серых тонов. Очки-босоножки-сумочка — всё подобрано, продумано до мелочей. Выбрала. Расплатилась. — Вы не подскажете, где тут пункт обмена валют? — девушка наконец-то удостоила уличного продавца взглядом. — Так здесь же! У меня! — тот засиял с удвоенной силой. — Джо-терминал под зонтиком к вашим услугам! Если возьмёте симку Vodacom — сможете делать переводы по M-Pesa. И кэш там хороший. Очень удобно! Рекомендую! — он подмигнул. — А ещё у меня есть зарядники, батареи, пиво и… — А интернет вы подключите? — Да, без проблем! Кстати… — он вдруг понизил голос. — Вижу, вы здесь недавно. Вас уже предупредили насчёт звонков с неизвестного номера? — М? — девушка чуть насмешливо вскинула ухоженные тонкие брови. — Мошенники? — Нет… — продавец замялся. Улыбка его угасла. — Это другое. В общем, не отвечайте ни в коем случае! — он сгрёб буклеты в стопку. — Примета плохая! — Хорошо… — Линди меланхолично пожала плечами; коготки её зацокали по экрану смартфона. — Господи, ну и связь в этой дыре! Свой профиль — и тот не могу загрузить! — Сегодня ещё ничего! Вот когда у нас пыльная буря или дождь… — Джо-под зонтиком вновь было оживился, но его не дослушали: мужчина увлёк свою спутницу прочь, галантно придерживая под локоть. — Эйш-ш! Мопайя! — парень обиженно тряхнул косичками, выпустил сквозь сжатые зубы воздух. Впрочем, быстро успокоился, переключился на следующего клиента: еле шаркающего по тротуару старичка в растянутой футболке и огненно-красных шортах, шлёпках на босу ногу: — Моё почтение, дядюшка Симон! Как ваше здоровье? Как внуки? — И тебе не хворать, Джо! …

***

Телефонный звонок прозвучал на другом конце полупустого зала: резкий, раздражающий рингтон, до неприличия громкий. Линди вздрогнула. — Господи, ну где же ты?! — дородная женщина средних лет торопливо порылась в сумочке, наконец извлекла телефон и прижала к уху. — Алло? Алло! Кто это?! Джимми, это ты? Агр-рхх! — глаза её вдруг закатились, смартфон выпал из рук прямо в тарелку с мясным супом: жирные брызги плеснули на белоснежную скатерть, на обтянутые голубым трикотажем колени. — Ахр-гхх! Изо рта женщины пошла пена, а следом густой волной хлынула чёрная кровь. А потом вдруг раздался хруст. И дикий, нечеловеческий крик. Истошный, надрывный, — на одной ноте. И Линди не сразу поняла, что это кричит она сама. Отчаянно, до боли в сорванных связках. И кто-то вторил ей на улице — многоголосьем.

***

— То есть, вы хотите сказать, что это вирус? Некий звуковой код поступает в виде сигнала, воздействует на ЦНС, разрушает структуру ДНК и запускает необратимый процесс гипер-мутации в организме?! Бред! — Бред — это то, что творится сейчас по всему миру! Хаос. Пожары. Техногенные катастрофы. Толпы невменяемых уродов на улицах. Жертвы исчисляются уже тысячами. И это только начало, уж поверьте! Ситуация ещё вчера из-под контроля вышла, а вы тут сопли жуёте?! Запеленговали, откуда сигнал шёл? Расшифровали его?! Чёрта с два! — Но оборудование… — Знаю. Вышло из строя… Да, кстати, насчёт самого кода. «Нкоко-лимбиса-нгаи» — это что за галиматья?! Это язык вообще? А то вдруг окажется, что рандомный набор звуков или помехи в эфире. А мы тут сидим, головы ломаем. — К-кажется… к-кажется, всё-таки язык… Семантическая структура напоминает… — Когда кажется — креститься надо! Выясните всё и доложите по форме! — Так точно, сэр! …. — Сэр! Разрешите обратиться, сэр! Нам удалось расшифровать сигнал! Это действительно язык! Осмысленное предложение, сэр! Мы идентифицировали его! — Ну и по-каковски это?! — Лингала! Одно из африканских наречий. Республика Конго. Только вот… — Что? Перевести не можете? — Как раз-таки можем, с этим проблем не возникло, сэр. Но вот понять, что к чему… Увы! — капитан протянул распечатку с шифровками. На бумаге чёрным по белому значилось всего три слова:

«ДЕД, ПРОСТИ МЕНЯ!»