Нелюбовь

— Евгений Онегин? Это ещё что за зверь такой? – Гарри растекся по скрипящему кожей, старому, продавленному креслу, за контакт с которым нередко был готов пожертвовать полцарства, а поскольку ни половиной царства, ни даже его сотой частю Поттер не владел, то такая щедрая потеря давалась ему легко. — Опера? Ковен Гарден? Малфой, ты меня ни с кем не перепутал? Я в таких рассадниках мировой культуры был последний раз в десять лет, когда тётке перепали благотворительные бесплатные билеты в местную филармонию... — Детка, никогда не поздно приобщиться к прекрасному, я давно обещал, что вытащу тебя в оперу, и скажи спасибо, что не на балет... — Малфой... – застонал чрезвычайный и уполномоченный посол Британии, ибо этого бы он точно не пережил, а МагМИД понес бы тяжёлую утрату. — Это Чайковский! Слышал о таком? — Ах, ну раз Чайковский... – Гарри специально делает акцент на фамилии Петра Ильича. — Ну так бы сразу и сказал! Это же меняет дело, нет, это меняет все! – Поттер ржёт и слышит в трубке возмущенное цыканье и что-то про плебеев, с которыми жизнь свела... — Так, Поттер, прекращай юродствовать, ты со мной согласен, не отпирайся, я же знаю, что не может культурный, образованный человек, к тому же ещё дипломат, общаться исключительно со своей огромной мышью... — Сникерс – не мышь, он – шиншилла! И он прекрасен, так выглядит радость, Драко, и мне с ним хорошо, он любит меня любым... — Ой, всё! Не надо мне про любовь грызуна, которого ты кормишь так, как меня родители не кормили в детстве. Но когда молодой красивый мужик довольствуется обществом гигантской мыши, это... – Драко запнулся и шумно выдохнул. Он произнес это так быстро и эмоционально, что нахлынувшее в миг смятение застало его врасплох, скулы вспыхнули, а по спине промчалась дрожь. — Хорошо, значит, договорились: в половину седьмого перед Оперой, замётано, надеюсь? Поттер, ты здесь? Гарри слушал монолог друга, уперев кулак с зажатым в нем телефоном в висок, и рассеянно кивал... Он видел иногда, как Драко вдруг замирает от рукопожатия, как едва вздрагивают его прохладные пальцы, замечал, как друг смотрит на него, когда не знает, что все отражается в блестящем, хромированном чайнике в его кабинете, улавливал едва растерянное выражение глаз из серии "на воре шапка горит", когда кто-то говорил о любви... — Ок, деспот и мучитель, буду! Пока. — Пока... – Драко произносит это уже зуммеру отбоя, улыбается своей немного грустной, немного усталой улыбкой, которая делает его красивое лицо ещё моложе и ещё красивее. Вечерний ноябрьский Лондон не был приветлив, но молодой замглавврача больницы Св. Мунго улыбался, глядя в стекло своего старенького Пежо – подарок мамы на совершеннолетие. Огни осеннего города, яркие вывески и витрины, уличные фонари и фары тысяч авто и мотоциклов, рассеянные во влажном дождливом воздухе – все представлялось Драко загадочным и обещало нечто... непонятное, томительное ожидание то ли чуда, то ли неожиданной радости, внезапного подарка судьбы. Он невольно вспомнил канун Рождества, и это ощущение разлилось в крови томлением и предвкушением чего-то сокровенного и счастливого. "Чайковский, Верди, Россини – это музыка избранных и для избранных", – Драко когда-то прочел это в журнале и теперь вдруг вспомнил – роскошный Ковен Гарден Опера сиял и приглашал окунуться в атмосферу искусства для избранных. Да, Поттер был избранным, в известном смысле, он был героем, кавалером ордена Мэрилина 1 степени, он был спасителем и освободителем мира от Темного Лорда, он был восходящей звездой на мировой дипломатической арене, но сейчас Малфой думал не об этом, а о том, что Гарри – его личный избранный, неповторимый и незаменимый, уникальный и единственный ингредиент, без которого коктейль под названием "Жизнь Драко Малфоя" стал неудобоворим.... Воздух был влажный и стылый, и молодой колдомедик повыше поднял ворот черного шерстяного пальто и, достав из кармана телефон, зашагал к главному входу в Оперу, как вдруг мобильник ожил и завибрировал в его руке, а на парковке погасил свои лисьи фары черный матовый Ягуар.