вниз по наклонной

Когда Ясмин приходит к нему впервые, он лежит на жестких нарах, наблюдая за закатом солнца через зарешеченное окошко под потолком. И выглядит при этом откровенно плохо: синяки покрывают породистое лицо, спускаются вниз по шее, виднеются на запястьях. Когда он понимает, что в камере посторонний, то сразу пытается придать себе более презентабельный вид. Со второго раза, опираясь на локти, он садится прямо, шипя сквозь сжатые зубы ругательства. Над воротом тюремных одежд тут же проступают капельки крови, и Ясмин старается не думать, на что похоже тело под ними. Он ничего не говорит, а сама она не может подобрать слов. Все они застревают в горле. Потому ей не остается ничего другого, кроме как стоять у стены, игнорируя настойчивое желание заключить в объятия нелюдимого бедуина, слишком гордого, чтобы признать сейчас свою уязвимость. Слишком гордого, чтобы, черт побери, принять чью-то помощь. Так в молчании проходит первая минута. Вторая. Третья. Они просто смотрят друг на друга, понимая, что могут больше никогда не увидеться, запоминают и фиксирут в памяти черты лиц. Сейчас это самое лучшее, что они могут делать. Взгляд Ясмин лишен сострадания, которое она затолкала в самые глубокие уголки разума. Сейчас это неуместно. Худшее, что она может сделать по отношению к пленнику — это проявить к нему жалость.

***

Во второй раз она приходит к нему на рассвете. В камере еще стоит посленочная прохлада, заставляющая кожу покрываться мурашками, и Ясмин вдруг задумывается, не холодно ли Адилю спать под этим тонким подобием покрывала. Но уже в следующее мгновение отгоняет эти мысли. Это не самая большая его проблема. Уж нет. Не тогда, когда дата смертной казни назначена на следующий четверг. Ясмин все думает, как сказать ему об этом, но в итоге решает тянуть до последнего. Так же, как и охранники, молчание которых куплено за дорогие украшения. Ибо всем известно, что сколько ни пытайся, перед смертью не надышишься. Она подходит к Адилю, наблюдая, как он хмурится во сне, слишком уставший, чтобы разгадать ее присутствие. В такие моменты он кажется лет на десять старше. А сколько ему вообще? Ясмин не находится с ответом. Впервые она понимает, как мало знает о нем на самом деле. Оставляя около лежанки маленькую корзинку с фруктами (уверенности, что Адиля нормально кормят и кормят вообще быть не может), она уходит. Понимает, что, скорее всего, принесенное заберут охранники, но ничего не делать тоже не может. В этот день она особенно активно упрашивает отца помиловать Адиля. В ход идут и обещания, и мольбы. Доходит даже до угроз, которые, впрочем, быстро пресекаются. Господин Кадир и слышать ничего не хочет о мнимом виновнике взрыва.

***

В третий раз они наконец говорят. Адиль по большей части все еще молчит, то и дело касаясь пальцами коротких темно-русых волос. Видно, как ему неудобно, будто вместе с куфией у него отобрали какую-то частичку самого себя. Может, так оно и есть, заключает Ясмин. Однако не может предложить какой-либо альтернативы. Вместо этого она задает вопросы, чтобы хоть как-то развеять удручающую атмосферу вокруг. Сначала они поверхностные и ничего не значащие: — Какая погода твоя любимая? — Любимая? Такой нет, — звучит его ответ. — Почему? — В наших краях только два времени года: лето и очень жаркое лето. — Смешок. — Как можешь догадаться, ни то, ни другое мне не особо по душе. — Но ты вырос здесь, — в ее голосе неприкрытое удивление. — То же самое я могу сказать о тебе, но ведь ты не стала сторонницей режима своего отца. «Ведь не стала?» — выцепляет Ясмин завуалированный вопрос и вдруг понимает, что он до сих пор сомневается. В ней. Понимание накатывает холодной волной, пока она подавляет вспыхнувшую было злость. Это не поможет. Будет только хуже. И все же: — Думаешь, я такая же, как он? Повисает искусственное молчание. Адиль хмурится, наверняка понимая, что сам загнал себя в угол. Гордая натура нашептывает ему сказать правду, выдать все как есть, но перспектива одиночества пугает его. Пугает куда больше. Нехотя он понимает, что долго не протянет здесь без этой девушки с обворожительной улыбкой. — Нет. Пауза. — Врешь, — беззлобно бросает Ясмин. Любые обиды испарились уже давно, где-то между насильственным замужеством, преследовавшим лишь политические цели, и прозвищем «дочь вождя». Больше она поклялась себе не обижаться на людей, ведь это лишено какого-либо смысла. Они все равно продолжат поступать так, как считают нужным. — Я… — Адиль запинается, впервые демонстрируя свою неуверенность, и Ясмин на мгновение завораживает это зрелище. — Подойди. Она не спрашивает, зачем. Просто подходит, приседая у кровати, чтобы оказаться на одном уровне с Адилем. Его рука тянется к ее лицу, шершавые пальцы с посиневшими ногтями касаются мягкой кожи, рисуют неясные линии от подбородка к вискам. Эта же рука заправляет прядь волос ей за ухо и почему-то вздрагивает. — Нет… — тянет он уже куда более задумчиво. — Ты не такая. Есть в тебе что-то особенное.

***

— Что ты принесла на этот раз? — спрашивает Адиль, сидя по турецки на лежанке. Новых синяков и кровоподтеков нет. А значит, сегодня его не били. Может, ему даже стало чуточку лучше. Ну… или он хочет, чтобы она так думала. — Кукурузный хлеб. — Ясмин вручает ему корзину, уже привычно садясь на противоположный край кровати. Он ехидно приподнимает уголки рта. — А я так надеялся на фрукты! Их взгляды пересекаются, и молодые люди начинают глупо хихикать.

***

Он начинает догадываться. В их шестую встречу он начинает догадываться, что что-то чертовски не так. С каждым разом Ясмин становится все труднее держать лицо, с каждым разом ее маска все чаще дает мелкие трещины, рискующие превратиться во что-то гораздо большее. Сегодня, когда она уходит, он грустно смотрит ей в след. Ясмин уже знает, что он спросит в следующий раз.

***

Интуиция не подводит ее. Никогда еще не подводила: — Так что со мной будет? — сразу переходит к такому неудобному вопросу Адиль. На первый взгляд в его голосе нет ничего, кроме безразличия, однако Ясмин ясно слышит призрачный проблеск надежды. Такой глупой и одновременно позволяющей не сойти с ума в четырех стенах. Камера погружается в гробовую тишину, и она куда красноречивее всех возможных слов. Адиль все понимает. Он закрывает глаза, позволяя себе миг слабости, и больше не говорит ни слова. И только часто вздымающаяся грудь свидетельствует о его настоящих эмоциях, о том, что сейчас происходит на его душе. Он боится, хоть никогда в этом и не признается. Боится, как и каждое живое существо, за свою жизнь. Тут нечего стыдиться, ведь это абсолютно нормально. Не боятся лишь безумцы. До четверга остается два дня, и Ясмин думает, что это слишком много.