Грехографично

      Темно. Ларри вновь считает вдохи, доходит до второй десятки, сбивается и начинает заново. До боли сжимает челюсти, пытается не выпустить наружу жалкий скулеж, но все равно тихо стонет, закрывая уши. Невыносимый звон стучит в висках в унисон с сердцем. Оно выпрыгнет, точно выпрыгнет. Он жмурится, проглатывая подступающую тошноту и кусает губу, пока не чувствует, как язык обжигает кровь. Больно. Бесполезно. Ледяной пол сковывает. Он тонет и отдается своей тьме; знает, что у него не осталось времени, чтобы жить. Внутри растекается мёртвая тьма, она скоро поглотит его целиком, тогда не останется времени даже на страхи. Рядом бродят тени призраками прошлого и страшного будущего. Дежавю подкатывает к горлу вместе с очередным порывом рвоты. Мерзость. Шепот срывается на несвязные стоны, Ларри хочет лишь сохранить остатки здравых мыслей. Ноги подкашиваются, комната плывет и кидает из стороны в сторону.        Он не слышит своих шагов. Выбегает на морозную улицу и делает очередной вдох. Раз, два, три, четыре. Ларри крепко сжимает кулаки и вглядывается во тьму заднего двора. Пусто и мертво. Пять, шесть, семь. Вдали мелькает тень. Восемь, вновь сбивается, но не начинает заново. Тень исчезает. Показалось. Хочется верить. Он с ненавистью утирает слезы, поднимает голову к мутным звездам и раздраженно мычит, желает прогнать воспоминания и мысли. Но они лишь подходят ближе. От себя не сбежать.       Кровь стучит в ушах напополам с уже подзабытым чужим смехом. Уйди, Боже, просто уйди. Ларри несется по улице, не видя перед собой людей, не слыша гула одиноких машин и не чувствуя режущего ветра. Тело помнит. Оно выучило, где искать помощи хотя бы на пару секунд. Ноги ведут к окраине города. Ларри клялся, что такого не повторится, но никогда не сдерживал ни клятвы, ни обещания. Он дрожащими пальцами набирает сообщение: «ты один?», останавливаясь на тротуаре и громко вдыхая ледяной воздух. Легкие обжигает. Зима олицетворяет беспомощность. Телефон вибрирует скорым ответом, и сердце екает, когда Ларри видит спасающее «да». Он вновь срывается на бег и кусает губы до крови, потому что знает, что может не дойти до дома. Когда-то родного и теплого, сейчас же ужасно холодного и чужого. Но он вновь идет туда, потому что не знает другого спасения. Потому что всегда поступает так.  Because you know that if you knock then. I'll always let you in.       Они оба не знают, что делают.        Незапертая дверь встречает привычным скрипом. В коридоре тускло. Ларри стягивает с себя накинутую наспех куртку и прислоняется к стене. Он хочет лишь прийти в себя и забыться. Раз, два, три. Он закрывает глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Четыре, пять. Чья-то горячая ладонь обхватывает горло и чуть сжимает, нет, даже не душит, просто разрешает мыслям проясниться на жалкий миг. Сбивается. В голове пустота. –Ты опять? – хриплый чужой шепот душит лучше любых рук.       Ларри поднимает взгляд и встречается с темными, опухшими глазами, едва не скатившимися в настоящую пропасть безумия. Трэвиса самого чуть не трясет. Они обречены.       Медленный кивок вызывает очередной приступ отвращения. Трэвис горько усмехается и подходит ближе, он прижимается к чужому телу, обнимает крепко и нервно дышит так громко, что Ларри перестает слышать биение своего сердца. Он обхватывает родное тело руками, до шипения сжимает плечи, хватаясь за Трэвиса, как за последнее спасение. Раз, два, три, четыре. Он и есть его последнее и единственное спасение. Потому что перестали помогать даже наркотики. Трэвис – его самый сильный наркотик, который никогда не подводил. И Ларри уничтожает себя им, а тот даже не сопротивляется, не пытается его остановить, ведь сам чувствует то же самое. Они идентичны. Они оба скоро умрут, Ларри – от своей тьмы, Трэвис – от отсутствия облегчения. Они добровольно упали в эту пропасть. Они хотели бы спастись, только вот спасение кроется в страданиях и смерти. Их жизнь изначально была обречена на несчастливый финал. Пять, шесть, семь.  You said you'd never hurt me. Now this is all that we have left. You were supposed to save me From myself.       Грязно и мерзко с первых секунд, Ларри мычит что-то неразборчиво, чуть отстраняя Трэвиса от себя, и накрывает его сухие потрескавшиеся губы своими, искусанными до самого мяса, кровоточащими и больными. И мысли вновь пустеют и теряют форму. Трэвис прижимает его лопатками к стене и напирает, с силой кусает и рвано дышит, задыхаясь. Он опускается к шее, к ключицам, вновь кусает, пока не слышит тихий стон боли.       Кто они, раз скатились до этой невозможности? I've been gone for so long that I forgot what is real. So I don't care if I will miss you.

      Это до жути странно и неправильно, но настолько привычно, что Ларри даже не задумывается, когда дергает ручку знакомой родной двери, когда падает на кровать и смотрит в сверкающие глаза Трэвиса. Они светятся на лунном свету. Светятся слезами и разочарованием. Плевать. На самом деле им обоим глубоко плевать.       Трэвис помогает сорвать футболку, воздух пробегает по телу и парализует на миг. Раз, два, три, четыре, пять. Ларри прижимает Трэвиса к себе, царапает кожу и держит мертвой хваткой. Он задыхается под любимой тяжестью. Лишь бы забыться. Они стягивают джинсы и резко замирают, останавливаются, глядя в единственную точку на противоположной стене. Старые рваные обои причиняют куда больше боли.       Они оба знают, что будет хуже, но через минуту молча продолжают. Хоть оба хотят спросить, уверены ли в своих действиях. Потому что не уверены, потому что не хотят смотреть после в глаза, не хотят привычно сидеть на темной кухне, обжигаясь чаем. Они проходили через это десятки раз. И пройдут еще. Они не любят друг друга, нет, то светлое чувство прошло. Исчезло. Может, никогда и не появлялось. Они не ненавидят. Они лишь хватаются за чужие руки, не видя другого варианта. Они зависимы. Беспомощные тянутся друг к другу, когда понимают, что не могут справиться в одиночку. И тонут вместе. You said you never loved me But look how hard someone can fall. I was supposed to save you From yourself.       Трэвис целует грубо, не разрешая ни себе, ни Ларри даже малейшей нежности. Им этого не требуется. Раз, два, три, четыре. Трэвис обжигает шею дыханием, медлит, не спускается ниже, лишь сжимает запястья и прожигает взглядом всю душу. Опухшие губы дрожат. Что они творят, черт возьми? Ларри отворачивает голову, не находя в себе сил выдержать эту тяжесть. Пять, шесть, семь, восемь, девять. Трэвис с силой сжимает бедра. Сбивается. Не помогает. Рваное дыхание накаляет тело, но не воздух. Кажется, что еле заметные касания, иногда превращающиеся в больные удары, оставляют ожоги. Алые и навечные. Смятая грязная простынь царапает спину, когда Ларри чуть приподнимается, по комнате словно гуляет морозный ветер с улицы. Трэвис громко вздыхает и на один миг вновь замирает, поднимает взгляд на Ларри и сглатывает. Они оба чувствуют подступающую тошноту.        Трэвис даже растягивает грубо и резко, не мешкая, не жалея. Больно. Невыносимо. И словно смазка не помогает. Кажется, он вовсе не замечает шипений и немых криков. И только когда Ларри не выдерживает и чуть не вскрикивает хриплое «стой», он останавливается, виновато пробегая пустыми глазами по родному-чужому лицу. Шепчет сиплые извинения и продолжает, но на этот раз аккуратнее и медленнее. Если закрыть глаза и не думать ни о чем вовсе или представить, что на душе царит покой и предвкушение, то можно на секунду решить, что все хорошо. Почувствовать далекий запах утреннего кофе и мокрых волос. Запах многолетней давности. Светлой и улыбчивой давности. Хотя чувствовали ли они что-то светлое в те месяцы? Ларри жмурится, прогоняя наваждение. Он не знает, почему остановил и попросил быть таким. Нежным, непривычно нежным. Если он жаждет боли, а не наслаждения. У него давно сменились цели. Ведь в боли проще забываться, этого проще достичь.       Они продолжает ломать и без того переломанное. Молчание угнетает. There is no other way than to make this mistake. We can't control who we hurt so we fuck the pain away.       Ларри хочется кричать, но он лишь стискивает челюсти. Зубы скрипят, пропуская резкий вскрик. И Трэвис вновь останавливается, не успевая даже целиком войти. И смотрит обеспокоено, наклонив голову. Ларри нервно дышит. Раз, два, три, четыре, пять. Им обоим хочется прекратить эти унижения. Но они слишком хорошо знают, что потом будет хуже. Еще хуже. Хотя куда ниже и страшнее того, что сейчас происходит? Ларри почти умоляет продолжить, а Трэвис и не сопротивляется. Но вновь жалеет, томит и нежничает. Даже не царапает.        Ларри до того плохо, что почти хорошо. Трэвис делает первый пробный толчок, и все исчезает. Наконец-то теряет краски или наоборот оживает и расцветает. Потому что внутри лишь желание и пустота. Ларри готов отдать все, лишь бы остаться в этом мгновении. Чувствовать лишь боль и похоть, не думать. Или думать о мелочах. Раз, два, сбивается. Трэвис набирает темп. Дыхание прерывается. И пропадает вся нежность и осторожность, сменяясь привычной и нужной грубостью. Трэвис берёт его резко и больно, впивается ногтями в тонкую кожу запястий, хрипит и не сдерживается. Ларри же стонет, теряясь между болью и удовольствием, пустотой и надеждой на лучшее.       Все ещё грязно и мерзко, но так желанно, что ужасно наплевать.       Ларри царапает чужую спину и выгибается, когда Трэвис вновь входит, кажется, по самое основание. Отвратительно сладко. Ларри думает, что он просто взорвётся от жара. И вновь стонет сквозь стиснутые зубы. Трэвис будто срывается, забывает недавнюю аккуратность. И вот они вновь чувствуют себя в реальности. В грязной тёмной комнате с ободранными обоими и пыльными полками. В мёртвой комнате, где из живого остались лишь пылающие глаза.       Трэвис отпускает запястья, давая безмолвное разрешение, хоть никогда ничего не запрещал. Ларри не медлит. Тянется к члену и накрывает рукой. Холодно. Отчего-то холодно. Медленно проводит вверх и вниз, задерживая дыхание. И повторяет, и повторяет. Чувствует, как темп Трэвиса грубеет, приобретает большую рваность. И вновь проводит по члену с громким стоном.       В глазах темнеет. Желанно и удушающе. So put all your pride, all your guilt into me. And suck the breath from my lungs, I'll swallow your hate. We can't control how we hurt so we fuck the pain away.