Сухольдаль

      «Мы больше не дети».       Так сказал Майк Уилер злополучным летом восемьдесят пятого года, когда ростки Изнанки ещё не окутали Хоукинс, как плющ — чугунный забор, усеянный чугунными цветами. И он был прав: дети, узнавшие о потустороннем мире, напоминающем черную сторону игральной доски, выросли. Они спасли своего друга, который тоже вырос. Нашли девочку с великим даром, которая выросла, и другую девочку — заурядную, разве что рыжую и катающуюся на скейтборде. И она тоже, оказывается, немного да выросла.       Мы вообще думаем о взрослении как-то неправильно. Думаем, что ты взрослый, когда берешь на себя ответственность за свои поступки. Думаем, что ты взрослый, когда влюбляешься. Думаем, что ты взрослый, когда принимаешь нелегкие решения, вредя ими себе, и не страшишься этого. Для кого-то вступление во взрослую жизнь это либо первая работа, либо первый секс. Размышляя о природе взросления, когда ты писатель, сложнее всего подобрать слова. Ведь ты, повторюсь, писатель, ты должен уметь подбирать слова. Но ты не можешь. Потому что писатель либо всегда ребёнок, либо настолько стар, что напрочь забыл о своем юношестве и вступлении во взрослость.       Она опустила перо, и капля чернил шлепнулось на белую недешевую бумагу. Она убрала его в чернильницу, по возможности стерла ещё влажное пятно пальцем и перечитала написанное. Кто она? Ребёнок или взрослый? Наверное, взрослый, взрослая, раз у неё в груди ничего не отзывается каждую секунду, точно она — сгусток погрызенных проводов. Летом восемьдесят пятого они с Одиннадцать решили встречаться, зимой восемьдесят восьмого они разошлись, и, признаться, Макс Мэлфилд все ещё не понимала, как так вышло: и то, и другое, и между ними.       Макс вздохнула. Последнее время её мучила отдышка: глубокие вдохи, неспособность тут же выдохнуть и глубокие выдохи, после которых — снова задержка. Она непрестанно пребывала в секунде после долгого, изнурительного бега. Поэтому и сейчас ей казалось: легкие умрут, не выдержав такой нагрузки. В однокомнатном домике на берегу озера слишком жарко, на улице слишком холодно — зима, как-никак, чистая хоукинская зима. Так вот, она вздохнула. Ей вспомнилось все то, через что она прошла, и то, что ей, господи боже, совершеннолетней девке, все еще хочется верить в гуманизм, присущую только людям способность говорить и добро.       Но также она слишком мала и неопытна, чтобы подводить итоги. И все же она подводит их. Здесь и сейчас, на этой бумаге, прекрасно слыша мысли человека, который пишет её и не до конца понимает, почему своим голосом он выбрал эту Макс Мэлфилд. В отличии от других его персонажей она не прошла свой путь. Вернее, прошла, но за кадром — о том никто не прочитал. И она, голос человека по ту сторону мироздания, точно не Бога и не Дьявола, пишет о своей и чужой боли. Она Макс, она рыжая, и у неё красивые голубые глаза, что подмечено было не раз. И она писатель и пророк, как Пушкин завещал.       Однажды в тенях своего сознания она нашла растение, которое называлось сухольдаль. Он похож на траву, но Макс упорно называла его цветком. Он горчил, как полынь, и навевал видения, ведь в каждом его листике скрывалась крупица души человека, умершего на земле сухольдаля — почве, напоминающей чернозем, только посыпанной осколками серебра. Макс дотронулась до него и вдохнула горький запах — и отдышка прошла, и сердце перестало биться в ушах. Она погрузилась глубже и встретила там человека.       Он провел её через воспоминания о школьных годах, когда все было хуже некуда, о первой сильной любви, которая разбила ей сердце, о другой любви — той, что была крепче, полнее, совсем другой. То была спокойная, умиротворяющая любовь, в которую можно было закутаться как в мягкий плащ и спрятаться за ней, как за крепостью. Они как раз прошли по её руинам, когда Макс вдруг остановилась и наконец заплакала. Эта любовь, изображенная как замок, который был спроектирован так, чтобы никогда не рухнуть, и все равно превратился в ничто, принадлежала ей и Одиннадцать.       — Я также плакал. Проплакал сильно два раза, не сильно — раз пять точно, и те разы случились, когда я мыл руки, говорил с подругой, погладил кошку и проснулся. Последний, наверно, когда я засыпал. Не помню, — сказал человек, взял Макс за безвольную руку, и они вошли в измерение смерти и крови — Изнанку. И там, меж других таких руин былой любви, стояли двери. — Пройди через них, Макс. Там мои истории. Мои герои. Вместо тебя мог быть любой из них, хоть новенькая, хоть самый старый, но я от чего-то выбрал тебя. Наверное, потому что тебе я подарил больше всего своих чувств. Открой мне их. Прошу.       — Кто ты? — шепнула Макс, глядя на безликого своими заплаканными красно-синими глазами. — Почему… я?       — Я же сказал — потому что я тебе себя подарил, а ты себя подарила мне, — он попытался улыбнуться ободряюще и не смог. Грудь его дёрнулась, выдавливая воздух, и он стал глубоко дышать, как будто надышаться не было сил. Девушка тоже забыла о дыхании, и голова её закружилась. Надеясь, что двери научат её дышать, она скользнула в первую попавшуюся. Все они были одинаковы, а может, нет — когда она входила, то обернулась, и увидела на одной суходольной двери бабочку, а на другой — волка.       Подводить первые итоги — дело нелегкое и обычно незапланированное. Ты можешь жить, не понимая, зачем оно тебе, ведь каждый год кажется, будто твоя жизнь круто меняется. То война начнётся, то начнут таких, как ты, инаковых, запрещать, сажать и убивать, ведь вы не люди, а ходячая пропаганда разврата и вырождения, то умрет неожиданно человек, которого ты не знал, но о котором, господи, скорбишь, ведь смерть — эта погань, что должна исчезнуть с лица земли. Но вот ты здесь и ты подводишь итоги почти десяти прожитых лет. Что ты сделал, чему научился, кого узнал, кого полюбил, кого возненавидел?       И Макс, блуждая между вселенными и мирами, подводила эти итоги и делала некие выводы. Она видела себя и Одиннадцать в под завязку набитом кафе, сильный ливень за окном, дребезжащие в глазах слезы и «Унесенных ветром» между ними обеими. Она видела себя и Одинннадцать в домике на огромном древе, которое звалось Кхамулом, и Одиннадцать — взрослая, сильная духом и сломанная телом, ибо каждый день ей приходится закрывать разломы, ведущие в Изнанку, — всегда быть на страже. Нет времени на Макс, нет желания создавать семью, нет ничего, кроме тотального опустошения. Она видела их и страстно целующимися молодыми девушками: Одиннадцать и Хоппер устроили Макс неожиданный сюрприз, взломали замок и ворвались в её дом, чтобы Одиннадцать могла подарить ей огненно-рыжие цветы.       Но Макс Мэлфилд ходила не только по своим другим жизням, но и по чужим, тем, что существовали в других мирах. Она видела драконий полет над материком в форме такого же дракона, видела, как драконы вместе едят и разговаривают о жизни, влюбляются, ссорятся, принимают к костру незнакомцем, умирают в апокалипсисе и смеются от того, что не смеяться и не любить не могут. Она видела, как на планету летела комета — и приземлилась, и обняла мир белым, фактически ядерным пламенем. И домик на далёком севере, над белыми прекрасными просторами которого разжигается зелено-желтый холодный огонь.       Она посещала мир за миром, и то летала в драконьем обличии, рассекая могучими крыльями воздушные пространства, как легкая сверхзвуковая стрела, то пыталась не утонуть в отчаянии и густых, не гуще крови, холодных чернилах, то оживала от прикосновения Одиннадцать — её рука заводила сердце, и слепые глаза смотрели в пустоту, наполненную звуками и тысячами ярких воспоминаний. Она была и рыцарем, что отправился убить дракона по самой абсурдной причине из возможных и с ним же, монстром, подружился, и рыжеволосым бардом, сочиняющим по сенью деревьев песни о любви и звездах, и бледнолицым человеком в шутовской короне, наблюдающим за поднимающимися ввысь дымными хвостами от сотен погребальных костров.       Она отпраздновала Новый Год с девушкой, к которой питала крепкую, нерушимую, как горы, любовь, но которой она никогда не была интересна, как человек, с коим она могла бы проводить дни напролет, лишь влюблённо глядя в темные глаза. Она была воительницей, полуразвалившейся и разбитой, разговаривающей с неким Волком-Отцом и видящей в кошмарах синюю огненную вспышку в кроваво-красном небе. И снова она в обличии человека, то ли мужчины, то ли женщины, со светлыми длинными волосами и янтарными глазами на белом лице — она несётся через буран к возлюбленному, чтобы отпраздновать с ним некий День Любви, но он заболел, и она заботится о нём.       Было смешно. Было грустно. Было трагично. Макс бежала между мирами, как между тонкими зеркалами, разбивающимися от глубокого, ровного дыхания. И везде, в каждом мире, рос сухольдаль: он разносил горький запах по ледяным дюнам прекрасного севера, по бескрайним горячим пескам планеты, из которых, бывает, на свет божий вырываются гигантские черви, по прилегающему к поместью бывшего королевского убийцы Ивовому Лесу, по апокалипсической обсидианово-черной пустоши, в которой вечно бродят Тьма и её возлюбленный смертный. Сухольдаль рос везде, его просто никто не замечал.       Макс остановилась в Изнанке. Осталась последняя дверь: с изображением полыни. Человек стоял перед ней, и Макс поняла, кого он ей напоминал: того бледного. Шута. Шут смотрел на дверь, дурак дураком, и взгляд его не выражал ничего кроме грусти. Макс без сил села на ступенях перед дверью с бабочкой и только тогда разглядела ещё одну: низкую, всю поросшую мясистыми лозами, с пробивающимся через тень котом с лунным серпом на лбу. В этом взгляде должен был гореть целый мир, но там не было ничего, как и во взгляде Макс, когда они с Одиннадцать пожали друг другу руки, повернулись к друг другу спиной и разошлись.       Затем он достал дрожащей своей рукой нож из кармана своих широких смешных штанов и начертил на древесине: «Узнать друг друга — и все потерять». Тяжело вдыхая и выдыхая, она проковыляла к Шуту, тронула его за плечо и спросила:       — Сильно больно?       — Наверное, настолько сильная, что я её даже не чувствую. Как шок, — спокойным тоном ответил он. — Мне бы обидеться, рвать и метать, или рыдать, или делать что-то ещё — хоть вены резать, как тупой подросток. А я здесь стою, с тобой говорю.       Макс кивнула. Она чувствовала все то же самое, точно Шут был её отражением, или она — отражением его. Ничего. Холод, мрак — вот чем стало существование, в котором в то же время имели место и радости жизни, и вкусная еда, и лучшие друзья, и творчество. И наконец Шут криво улыбнулся, взял её за руку и провел к двери с котом: тотчас Изнанка выпустила его из своих когтей, и дверь тихо скрипнула от лёгкого, как последний вдох, касания к ней. И Макс вошла в свое предпоследнее, а для Шута самое первое, приключение о неких котах Луны.       Сейчас, подводя итоги, девушка массажировала вспотевший лоб, под которым пульсировала боль. Она старалась сделать выводы из всего увиденного и из общения с Шутом, ведь она стала его пророком, голосом и оком в созвездии миров. У неё на рыжих, горящих огнем в свете настольной лампы волосах лежал венок из бледно-зеленого, почти белого, сухольдаля, и в каждом его листочке, издававшем запах полыни, Макс слышала голос мертвых. Они, выдранные из разных миров, говорили о себе и о ней. И она писала.       Был пройден большой путь. Рыженькая, чуть пухленькая девочка из Калифорнии стала девушкой с чуть заостренными чертами лица, с глазами цвета грозового неба, с наушниками на шее, из которых лилась чистая попса, никак не вяжущаяся с образом безбашенного Безумного Макса. Из обывателя — в бойца, который каждый год смотрит смерти в лицо, но исправно помогает друзьям в битве с порождениями Изнанки. Такой же длинный путь прошел Шут: от дурачка, возомнившего о себе слишком много и видевшего в искусстве только способ написать о великих сражения и некрасивых любовных линиях с несмешным юмором, до человека, для которого писательство стало чашей, в которую он выливал скопившуюся внутри грязь и жидкий, яркий, как будто кровь из золота, свет. Теперь он пытался украсить реальность вокруг себя сказкой и также придать сказке глубины.       Вечным оставалось одно: другой человек. Он всегда был рядом, и, глядя на него, Шут продолжал заниматься любимым делом. Вся эта Мультивселенная была написана затвердевшим, успокоившимся, но не утратившем чувств сердцем. Мультивселенная, по которой прошлась Макс Мэлфилд, писалась для Шута, а ещё для человека, который, думалось творцу, иногда почитывает его произведения или прочитает как-нибудь в другой раз. Но непременно это сделает и улыбнется от пары отсылок, от того, как Шут бережлив со своими героями, от того, как все описанное реально, словно родилось не в сказке. Он бы, тот Любимый, увидел и сказал: «Да, так бы написал только ты».       От людей, которые были одними из миллионов, они оба захотели придти к статусу «Одни на миллион». Писать так, как никто раньше не писал — без длинных, искусственно красивых предложений с заумными словами, но с поэзией, вплетенной в простую, без излишеств, прозу. Биться так, чтобы не казаться крутой, а быть крутой, как Нэнси Уилер и Джойс Байерс. И тоже писать. Писать скупо, метко, точно каждое предложение — меч, а слово — металл. Писать так, чтобы каждая деталь в тексте играла на пользу сюжету: от сравнений и метафор, до слов, что лучше всего подошли бы этому герою в этом мире. Или писать так, чтобы оно кричало: «Это история о восемьдесят шестом годе и это история о моей скучной жизни, но она будет написана так, словно её писали лучшие литературные пейзажисты и классики фэнтези».       Макс писала обо всем, что увидела и услышала. Ей было искренне интересно описывать героев других миров, их быт, природу их миров. Дух захватывало от мыслей, плавно перетекающих на бумагу, как ручьи чернил, о Яшмовой горе — самой высокой горе драконьего континента. Дыхание сбивалось, когда она думала о звездной нити, по которой идут две девушки, своими пламенными сердцами — красным и желтым, — вспарывая непроглядную мглу. Сложно становилось мыслить, когда Макс душой оказывалась в неоновом, грязном, погруженном под землю городе преступников и, словно переворачиваясь, как при прыжке в Изнанку — в посеребренном первым снегом городе из стекла и железа.       И как до такого дошло? Ведь раньше все было таким примитивным. Война стояла на первом плане, война — от чего-то смешная, адреналиновая, безумная и захватывающая. Глупые шутки, чаще всего на квир-тему. Бездумное насилие, драма на пустом месте, прерываемая неуместными юмористическими вставками. Раньше все они были детьми, и все казалось проще: любовь, писательство, борьба. Любовь была нежной, спокойной, но требовала подпитки внезапной ссорой. Насилие… насилие было естественным, ведь о нём часто и весело говорили в кино.       Макс кончила. Потерла запястье, сжала и разжала пальцы и устало облокотилась на спинку стула. Она стала думать. Думать о себе. Зрение ушло: она видела, как обычный человек, и только источали тонкий аромат переплетенные с друг другом пучки сухольдаля на голове. Пахло горькой полынью, и этот запах разносился по дому, как музыка.       Спасибо, Макс Мэлфилд, что дала выговориться. Я этого не забуду.       Она прикрыла глаза.

***

      У Одиннадцать были длинные вьющиеся волосы и широкая ни на что не похожая улыбка. Когда она улыбалась, в карих глазах блестели искры, как огни в ночи. Макс считала, что сможет вечно любоваться этими глазами и улыбкой, что сможет гладить её волосы и целовать губы, что были мягче одуванчикового пуха. Но судьба распорядилась иначе. Лучше, чем с другой Макс — неуверенной в этих отношениях на расстоянии, но прощающей, принимающей изменения и любящей через сомнения и боль. Та Макс по итогу все потеряла, так как не смогла нормально поговорить со своей любимой. А надо было. Надо было не тянуть резину и сразу спросить, не щадя никого.       Вероятно, существовали вселенные, где Макс и Одиннадцать были счастливы и умерли в один день в окружении внуков. Но там она не бывала. Только в моментах, где Одиннадцать, которой Макс читала произведение Маргарет Митчелл, уносит майским ветром, подсвеченным закатом, и тот ветер пах скорбью. Там погибли не только Эдди, но и Нэнси с Лукасом. Только там, где был Кхамул, некие Рыцари, которые во многих из виденных миров навели суеты, и Одиннадцать с Макс, пытающейся спасти любимую от падения в смерть. Вряд ли их история закончилась хорошо.       И здесь они не вместе. Макс что-то чувствует, и это чувство сложно объяснить словами — оно незаметно, не видно для окружающих, но оно есть, и, погружаясь в него, чувствуешь одиночество. Как воздух, Макс требовалось, чтобы Одиннадцать завалилась к ней в дом, запыхавшаяся и покрытая снегом, радостная от чего-то и улыбавшаяся, и, крепко обняв, закружила. Но если такое произойдет, Макс, наверное, оттолкнет Одиннадцать. Ведь она обидела её, пусть это слово звучит слишком мелочно. Ведь у Макс есть гордость. Она не поддастся на эту уловку — хватило тех, других отношений, когда ты каждый раз делал то шаг назад, то шаг вперед, то несколько шагов во все стороны — и вы либо чуть не рвали, либо были близки к сексу. Но также она знала, что Одиннадцать этого не сделает. Она не монстр, не изверг, её нельзя демонизировать, впрочем, чем Макс и не занималась. Она говорила, как есть, как чувствует, и надеялась, что Одиннадцать, погрузившись в темноту своего разума, не узнает о всем произошедшем.       Пусть уж лучше они станут друг другу чужими. Пусть сгорят мосты, и дым будет пахнуть сухольдалем.