Хроника сотворения мира

Куда уйти? Уйду лицом в ладони. Стареет пес. Сиротствует тетрадь. И лишь дитя, все больше молодое, все больше хочет жить и сострадать. <…> И впрямь — прости, любая жизнь живая! Твою, в упор глядящую звезду не подведу: смертельно убывая, вернусь, опомнюсь, буду, превзойду. Белла Ахмадулина, «Семьи и быт»

      Отопление уже отключили, батареи — жмись, не жмись — остывают. В прихожей тряпка впитывает лужу от снега, принесённого на ботинках. Они сидят за столом, отогреются чайными кружками и обоюдным молчанием, пока Стервятник, таращась на чёрный ноготь мизинца, не говорит: «Рыжий затеял ремонт». За проглоченные без соли годы, в течение которых Ральф тянул лямку и волочил (за волосы, не слушая воя) ответственность за оголтелую часть домового выводка, он — по природным задаткам скрупулёзный и узко, но метко мыслящий скептик, нежели мистификатор, — сделался настороженным до подозрительности и бдительным до апофении. Прожжённый дешифровщик из него получился посредством пагубного влияния его безнадёжно испорченного воспитанника, а ныне соседа по жилплощади. Ральф тоже не святой. Позволил этому случиться. Дал добро. Дал маху. Ребусы проговаривались Стервятником с той безвинной естественностью, с какой иностранцы вставляют после заминки выражения родного языка, не подобрав им аналогов в чужом. Будто бы он не умел по-другому, а учиться — брезговал, не спеша расставаться с первородным «акцентом». Его способ изъяснения казался ему элегантным и не лишённым шарма, к тому же экивоки имела под собой основания. И если Стервятник когда-то приспособился зарывать смысл, то Ральф приспособился его откапывать, как собака кость. Упрочилась у них привычка ронять предложения, чья суть выводилась мало того что в зеркальном отображении, так ещё и задом-наперёд. Когда Стервятник уведомил, что Рыжий принялся за следующий пункт в мужской последовательности «жениться, вырастить дочь…», Ральф, вооружённый толмаческим карманным зеркалом, уже знал — ничего хорошего это не сулит. Не дар предвидения. Прогноз из опыта.       На зимовку они обычно запирались в квартире, читали Довлатова, смотрели Тарковского, курили в окно, щекоча лица морозным туманом. Ёж, старый хромоногий кот, с которым они имели удовольствие познакомиться несколько вёсен назад, аккурат к концу ноября появлялся у их порога и не просто не упрашивал мурлыканьем взять его погреться, но заходил полноправным хозяином, как будто только он-то и имел законные основания здесь находиться. Ни Стервятник, ни Ральф не сопротивлялись и не гнали взашей нахального подселенца, хотя Ральф всё чаще вспоминал анекдот про Бога и «ну не нравишься ты мне!», — в особенности когда Ежа пришлось тащить к ветеринару и зашивать тому разорванное уличным забиякой ухо; перед глазами Ральфа до сих пор стояла картина маслом. Коридор с побитой плиткой. Прижатый к завешанной цепочками груди Рекса кот — весь в зелёнке (на него опрокинулся пузырёк). Исцарапанные руки медработника. Ежовая обида сказалась на всех привлечённых.       И всё-таки они мирились и жили, как умели, — ничем не связанные, не слишком жаловавшие друг друга большую часть времени, но свыкшиеся и — изредка — находившие в этом объединении опору, единственную закрученную гайку для хлипкой конструкции. И с трудом уже представлялось, что когда-то они довольствовались одиночеством. Иногда Ральф отправлялся «на отхожий промысел», как Стервятник это называл. Их всё устраивало. А вот весной начинался «ледоход»: эксперименты, внезапные предложения, авантюры. События сходили лавиной, призывая покинуть нору и развести бурную деятельность. Словно какая-то неведомая сила выталкивала их из привычного уклада.       Стервятник помешивает ложкой чай против часовой стрелки, пока латунный коллекционный подстаканник — босховский кошмар — мозолит Ральфу глаза: тут и взлетающие птицы, и выпирающая голова оленя с рогами, и копья, и рухнувшие замки, и цифра «100» в вензелях. После такого и чая не захочется. После такого уже ничего и никогда не захочется.       — Ну, как вы? — справляется Стервятник. — Рыжий на вас рассчитывал. — Вкрадчивость во плоти. И движение пальцев, и многослойный медово-смолистый взгляд.       Придётся переодеться во что-нибудь старое, на выброс. Ральф спрашивает:       — С каких пор ты энтузиаст?       — Вы невнимательны сегодня. Я же сказал: он на вас рассчитывал. Я в ремонте не участвую. С меня — компания и эмоциональная поддержка, если потребуется. За характер эмоций не ручаюсь.       Вот гадёныш, — думает Ральф без злобы.       Ёжь, лежавший в коробке под столом, зевает, выгибает спину дугой и неторопливой поступью покидает кухню. «Участвовать в этом я не желаю», — говорят взмахи его распушённого хвоста.       Ральфу хочется последовать его примеру, но он вспоминает дочурку Рыжего — и произносит:       — Когда?       — В понедельник нас ждут.       Ободранные с пристрастием обои валяются на полу в квартире Рыжего, как шматки слезшей кожи. Сам Рыжий — в корабле-шапочке, которую он смастерил сам из газеты, — походит на отбывающего исправительные работы и выражением лица, и количеством татуировок. Обнажённые стены внушают ему смятение, как и всем собравшимся.       — Значит так… — растягивая «ч», начинает Рыжий, но мысль ускользает от него, как рыба в прорубь. Он забывает, что собирался сказать. Он смотрит на банки с краской — и на запертую дверь. Жена на кухне. Проскочить незамеченным по коридору не выйдет. Отступать некуда.       — Ёмко и по делу, бригадир мой, — оценивает Стервятник, оперевшись на подоконник и скрестив худые руки на груди. На нём чёрный свитер с торчащими нитками: швы на плечах расходятся. Пускай Стервятник дал Ганнибалову клятву, что не станет вовлекаться в процесс, он всё же выбрал одежду с умом. Мало ли.       — Разговорчики. — Рыжий собирается с духом. — Тебе легко говорить! Думаешь, мне самому этот ремонт канает?.. Не-а! Меня всё устраивало, но моей ягодке приспичило. «Не по-людски! Ни на что не похоже!»       — И ты не возразил? — удивился Стервятник.       — Возразил. Ещё как возразил. Она сказала, что ремонта здесь не было адовую тучу лет. Я сказал, что она преувеличивает. Я был убедителен.       — А она?       — Сказала, что нашла за обоями заначку самокруток, завёрнутую в газету тридцатилетней давности. Ну… вот она. — Рыжий указал на свой головной убор. — Как видишь, она победила. Это позорный колпак. Чтоб я не забыл, что она всегда глаголет истину, а я — дурак.       Ральф, до этого копающийся в пакетах (ни один из них не был синим) и строящий из себя ущемлённого судьбой глухонемого, сквозь сжатые зубы цедит что-то про «женскую мудрость».       — И что же здесь будет? — Стервятник озирается, пряча тем самым улыбку, спровоцированную посильным вкладом Ральфа в благородное дело.       — Детская, — отвечает Рыжий. — Француженка и другие девочки уже подрастают, им нужна отдельная комната. А Звездочёт им мешает. Мелкий он, энергии много. Ну не сажать же нам его на цепь! Жена говорит, что такой же была в его возрасте.       Звездочёт — младший сын Рыжего, родившаяся два года тому назад, — получил своё домашнее прозвище из-за того, что в люльке постоянно отрывал висящие под балдахином звёздочки и принимался их сосать. От него исходило столько шума, что первые месяцы, когда Стервятник заглядывал в гости, Рыжий на пороге же снабжал его берушами. Поскольку они оба читали по губам, проблем младенческие завывания не создавали. Ральф тоже владел этим навыком — наравне с прочими, требующимися ему по роду занятий когда-то. Брайль. Язык жестов. Язык крыс — в простонародье «родной-матерный». Ральф познаниями не козырял, что делало их уместную демонстрацию эффектней.       — Не наговорились ещё, нет? — От такого профессионально поставленного тона — тяжёлого, похожего на оплеуху с оттяжкой (ко всем хоть раз обращались так — преимущественно деспотичные властолюбцы, столь часто попадающаяся порода в среде преподавателей), — иных неподготовленных встряхивало. Ральф поднимается с корточек, держа в руке кисти. Протягивает одну Рыжему. — За дело. Я тебе поотлыниваю, если что. Давай без «иди и смотри».       Работа закипела. Дети Рыжего шныряли по коридору, доставали мать-героиню и изредка забегали в комнату, чтобы опрокинуть банку с клеем или поскользнуться на газетах. Девочка-любимица, — в которой души не чаяли и отец, и Ральф, и Стервятник, — заходила тише и скромней других и всегда выспрашивала, не нужно ли чего-нибудь: печенья, молока, воды, котлет, — она называла всё, что видела на кухне. Она хотела красить, — ей давали валик и подсаживали, чтобы она могла достать до верхнего уголка. Она подметала мусор веником. Она секретничала со Стервятником, из-за чего члены импровизированной «бригады двойной "Р"» смотрели на него с затаённостей неудовольствием. Ральф ограничивался нахмуренными бровями, а Рыжий же воскликнул: «Хорош воровать моего ребёнка! Ещё бездельничает!»       — Разве моя вина, что твоя дочь меня обожает? — лавируя, риторически осведомился Стервятник.       — Кончай действовать мне на нервы, дружище. Ничего она не обожает.       — А вот и да, вот и да! — затараторила дочка Рыжего. — Когда я буду большая, я выйду за него замуж! Выйду, выйду!       Стервятник театральным жестом простёр ладонь к Рыжему, в затем указал на малышку, как бы говоря: «Что я говорил. Съел? Но что я могу поделать?»       — Детка, ты вырастишь, а он — состарится до безобразия, — бормочет, ненавидя всё и всех, Рыжий. И, фыркнув, со смаком добавляет: — Он и сейчас-то на свежую мумию смахивает.       — А я выйду! Выйду! Выйду!       Неизвестно, чем бы кончилась семейная драма «Неравный брак», если бы не появление Звездочёта. Он лялякает что-то на своём и топает короткими ножками. Не успевают все опомниться, как он оказывается у нагромождения из коробок и, преследуя явно какие-то грандиозные цели, тянет на себя нижнюю.       Многоумную голову Звездочёта минует несчастье; хвала реакции Ральфа, выбрасывающего вперёд руку и меняющего тем самым траекторию падения коробок, — они обрушиваются на него, спасителя. Сыпя щедрыми проклятиями, Ральф даже упускает, что при детях — ни-ни. Сестрёнка подскакивает к брату, совсем по-взрослому поучает его и уводит прочь.       Рыжий, Ральф и Стервятник остаются с развалинами этой новой Вавилонской башни.       — У тебя сохранилась та заначка? — интересуется Стервятник.       Пару минут все трое молчат, а затем — по очереди, словно передавая эстафету, — усмехаются…       В комнате воздух заменяет запах краски. В ближайшие дни они корпят с утра до вечера. Лишь ночью Стервятник и Ральф уходят, что к восьми часам — вернуться снова. Жена Рыжего (поразительно стройная для многодетной женщины, по-мужски рослая, с чернящимися по плечам дредлоками, соблазнительной татуировкой, исчезающей под краем кожаной юбки, и улыбкой мальчишки-хулигана) порой заходит к ним с тарелкой бутербродов и чашками кофе. Видя, какими серьёзными глазами её всякий раз изучает Ральф, никогда прежде не обозначавший своего интереса к противоположному полу, Рыжий не сердится, а хохочет и, разоблачив Ральфа, бросает: «Да, я везучий сукин сын, знаю. Но-но! Мечтать не вредно». «Не зарывайся», — надкусывая бутерброд, отвечает Ральф и возобновляет работу.       При разрисовывании стен Рыжий отказывается от пользования трафаретами и прибегает к ручной росписи. На белом слое расцветают скверно воссозданные тропические цветы и начинают порхать редкие птицы, будто облучённые радиацией.       К четвергу Ральф вручает и Стервятнику тонкую кисть.       — Прошу прощения?       — Мы договаривались, что ты не участвуешь в ремонте. Это уже не ремонт. Декоративные работы.       Стервятника подмывает поздравить соседа с тем, что тот в совершенстве освоил чужой метод извлечения выгоды из неточных формулировок.       Стервятник красит. Стервятник рисует. Пальцы его к этому не приучены: линии выходят кривоватыми.       — Не мухлюй. Давай-ка точней, — требует Ральф. Он попутно раскрашивает попугая рядом.       Стервятник мажет кистью по щеке Ральфа.       — Точней? — невозмутимым, абсолютно ровным голосом спрашивает Стервятник, когда Ральф оборачивается к нему с отчётливо видимым желанием кое-что кое-кому оторвать.       — Товарищи, давайте без игрищ! — Рыжий подходит к окну и ладонью измеряет положение солнца. — Времени в обрез.       — С ним всегда так, — говорит Стервятник.       — Мда, это верно… — соглашается Рыжий. — Отстаём на четверть оборота. Ни одного туза.       В свежевыкрашенной комнате повисает молчание: не столько уютное, сколько понимающее (а понимание редко бывает приятным). Потом они долго сидят на кухне, добивая дневную норму кофеина. Ральф капает в кружку что-то из принесённой фляжки; а иначе — нервы бы его давно истончились. Стервятник цокает, когда замечает засохшую примулу в горшке.       — Разве ты не слышал, что это дурная примета? Более дурная, чем ты сам.       — Ф-ферьёзно? — Рыжий суёт в рот сигарету и передаёт следующую Стервятнику вместе со спичками.       — Серьёзно. Особенно, если приглашаешь в гости меня. Сухие цветы в доме… После такого и разрыв сердца недолго схлопотать. За что же они с тобой так? — обращается он уже к погибающему растению, трогая его сухие листья. — На реабилитацию ко мне. В срочном порядке.       Наблюдая за ними, за воспитанниками, за теми, кого он помнил и детьми, и состоявшимися подростками, Ральф не думает ни о чём фундаментальном — ни о смысле, ни о быстротечности жизни. Вместо этого он прикидывает, съел ли оставленный корм Ёж и сильно ноет у Стервятника нога после сегодняшних наклонов или становлений на колени, — в том, что она болит, Ральф не сомневается. Его размышления никогда не сдабривала сердобольность. А вот сами они никуда не девались: не рассасывались и не затирались. Они составляли его бремя — и его земную миссию.       Ремонт завершается к субботе, а детишек с помпой запускают в их новую обитель в воскресенье. Рыжий, Стервятник и Ральф стоят за порогом.       — Вот то-то, оно того стоило, — распираемый гордостью, объявляет Рыжий, по-отечески качая головой на бойкую ораву.       — Если опять затеешь ремонт, — выговаривает Ральф, — удостоверься, что меня уже нет в живых.       — Фи. Очаровательные чёрные шуточки у вас.       — С кем поведёшься.       — Впрочем, вы в чём-то правы. Можно здесь, типа, ещё одну заначку спрятать. Кто-нибудь тоже через тридцать лет отыщет. Преемственность, чёрт побери. — Рыжий смеётся, и под стёклами зелёных очков его взгляд кажется и грустным, и искристым.       — Нам пора, — сообщает Стервятник. Говорит он это преимущественно Рыжему.       — Да, пора, — повторяет Ральф. — Давно пора.