Партия в блэкджек

Похотливый взгляд движется по чужому стройному телу по ту сторону игорного стола, примечая все: напряженные венки на длинных ладонях и нервно бьющуюся — на шее. — Девятнадцать… Светловолосый мужчина значительно съеживается, завороженно ожидая своего счета, и прижимает скрещенные руки в груди, приобнимая самого себя. — Двадцать… — заливистый мужской смех с толикой алкогольной радости бьет по ушам, отдавая эхом куда-то в мозг. Ставки накаляются и теперь в деле только фортуна. — Двадцать! Антонио Риццуто, счет — двадцать! Внутри что-то рушится. Антонио неверяще приподнимается на барном стуле, открывая рот, видимо, чтобы возразить дилеру, но тот, дерзко поводив перед его носом оттопыренным пальцем, лишь скучающе берет вторую стопку карт, до сих пор лежащую у его злейшего врага. — Девятнадцать… — откуда-то из середины толпы слышится назойливое «Scuzi-scuzi» настолько часто, что человеку этому хочется отрезать язык. И то ли алкоголь, намешанный неопытным барменом, слишком сильно ударил в мозг, то ли опьянение связано не с алкоголем вовсе, а со страхом проиграться и проиграть все, но лицо Антонио заметно краснеет, словно у непросыхающего пьянчуги у каналов, и руки заходятся в треморе. — Двадцать… Надежда умирает последней — говорил кто-то, кто-то неимоверно глупый, раз такой излишний оптимизм быстро проник в глупый народ: выхода не было, нет и не будет. — Двадцать один! Мерзкое чувство осознания провала, жизненного краха током бьет в сердце, разливаясь выше к горлу, перекрывая дыхание, словно если провал бы состоял в невозможности вдохнуть: животный страх закручивается внутри, грозя выплеснуться наружу. — Два-адцать два-а!

Non c'è più senso di vivere, sarebbe meglio uccidersi subito!

Милая signorа Риццуто всегда говорила, что девиз — главное в жизни любого человека. Кажется, Антонио Риццуто понял это только сейчас. — Ставка сыграла! И победа со счетом «двадцать два» уходит… Уходит!.. Signore Дуану Фьоре! — ликует дилер, нагнетая обстановку вокруг себя. Десятки ошалелых глаз заинтересованно лупят на игорный стол, где поодаль лежит перевернутая рубашкой вниз стопка карт: суммарное «двадцать два» так и виляет хвостом, показывая проигравшему с «двадцаткой», что тот заслуживает. Фьоре с напыщенным видом смотрит на второго мужчину за столом, кокетливо отставляя «зеленую фею» в сторону и той же рукой, сверкая ярким кольцом на среднем пальце, поправляя черные, как смоль, усы. Непонятная пустота обвевает второго мужчину и Антонио — а именно так звали героя-уже-не-любовника — склоняет голову в сторону, обводя взглядом залившуюся хохотом толпу, нервно опуская руку под стол в попытках нашарить карман трясущимися руками. «Там… Были царапины… Такого не могло случиться, я сделал все, что мог… Отдать долг для меня не имело бы возможности…» — Вы…. Вы жульничали! Карты были помечены! — он оборачивается к толпе, привлекая внимание, но никто словно не замечает паникера. — Скажите же, вы все видели! — О-о, дорогой, ну не бойтесь вы так, я не требую от вас мгновенного выплата! — словно прочитав все чужие мысли, сладко воркует Фьоре, облокотившись на запястье в скучающем виде, слишком громко, чтобы его сахарные фразы дошли до ушей самых замызганных отбросов, прячущихся у стенки; параллельно покусывая губы. — А может… Ох, нет: я ведь знаю, как вам сложно после смерти signorа Риццуто. Ах, как вы любили бедную старушку, подругу моей молодости, как ласкались на груди ее, высасывая последние купюрушки на страсть. Вы сидели у нее на… Signorа Риццуто, по правде, никакой подругой ничьей молодости не была, если учесть, что молодость ее закончилась еще лет так пятьдесят назад, и однажды, заприметив отстраненного юношу на одном из светских балов порядка трех лет назад: высокий и худощавый, блондин с яркими светлыми глазами, казалось, сошел к ней с небес, она дала ей еще один шанс. Антонио Риццуто сильно стискивает зубы и сжимает руки в кулаки под столом, стреляя в мужчину грозным взглядом светлых глаз, который, как кажется, только задорит Дуана. Толпа ликует. Бармен за стойкой только и успевает, что налить и отдать, тут же приняв и налив каждой желающей руке. Гомон стоит на весь клуб: не каждый день здесь проигрывает бывший аристократ города. Тайный игорный клуб на задворках прекрасной Венеции насквозь пропах куревом и спиртным, и кажется, что, выйдя из него на улицу, можно будет заметить, как белый дым сочится даже через щели старого дома. Остатки былой роскоши начала века виднеются лишь в развешанных по стенам картинах с обнаженными девушками, да в людской наполняющей заведения: несмотря на разруху, клуб остается почтенным и у мафиози. За окнами слышится мат лодочников, что под стать подходит такому месту, как это. Зная Фьоре лучше, чем кто-либо другой, мужчина понимает, что никакие слова о неважности денег его мыслями не являются — считаясь главным аристократом во всей Венеции, такой мерзкий тип, жадная мразь, только денег и хочет, а содрать последнее с овдовевшего врага, — лишившегося всех прихотей, что давала жена, и не умеющего добывать деньги самостоятельно, — сладостные сны родом из детства. Пытаясь сосредоточиться на своем же дыхании, чтобы хоть как-то унять ярость, закипающую внутри, Антонио поднимает взгляд на ухмыляющегося аристократа, окруженного толпой гогочущих людей. Одним движениям руки вверх он приказывает всем замолчать, и в клубе вмиг становится настолько них, что слышно было бы, как пролетает залетная муха. Их голоса становятся все громче, начинается настоящий ад. — Сколько? — тянет с непонятно откуда взявшимся акцентом Риццуто, словно заранее не знает оговоренной суммы, исподлобья взирая на ту часть стола и теребя в руках неположенные карты. Мерзкие «двадцать» отныне будут сниться ему каждую ночь в кошмара, доколь он вообще сможет ночью спать и будет ему где. Фьоре приподнимает брови, делая глазами круг и выставляя губы в подобии «уточки», и облокачивается локтем о стол, называя сумму, от которого у Антонио стынет сердце. — Вы что-то перепутали! — взвизгивает он, приподнимаясь на барном стуле под шум вновь заведенной толпы, и его тут же, взяв за грудки, выталкивают из клуба, кинув напоследок мертвецкое: «Крайний срок — неделя» — и чуть не скинув его в одну из причаленных лодок.

***

— Миленький дом! Так, вы говорите, signore, проблем с законом не будет? — Не будет, — уверяет Антонио, покачивая головой и пытаясь унять трепещущее сердце. — Прекрасно! Договоримся о сумме? — мило лепечет покупатель: старого вида мужчина с длинными черными усами, подкрученными ввысь. — Договоримся, signore. — По рукам? — По рукам… — лепечет Антонио надрывистыми всхлипами, пожимая руку новому владельцу его дома и забирая из них наклеенный конверт. Какой официоз! — Пересчитаете? — нахально отзывается тот. — Слышал, у вас большие проблемы в городе! — сладостно выдает он, настолько медленно и шумно вдыхая, что, кажется, за время его вдоха можно было несколько раз обежать дом по кругу. Прохладное белое небо над Венецией сбрасывает с себя множество капель дождя, что рождаются из него и падают на землю, как драгоценные кристаллы, заставляя малочисленных прохожих улыбаться. Антонио сжимает ладонь на конверте, едва не разрывая его содержимое, и стискивает зуба так, что на висках появляются выступающие венки. — Пересчитаю, — сморщив нос, говорит Риццуто, принимаясь не столь аккуратно открывать конверт и, отодвигая каждую купюру большим пальцем, пересчитывать сумму. — Сходится? — словно змея шипит мужчина, привлекая к себе внимание и с горделивой мерзостью приосаниваясь, запрокидывая голову назад так, что волосы отлетают своеобразным шлейфом. — Сходится, — «не хватает еще столько же…» — выдает Антонио, силясь не опустить нос прямо перед странным мужчиной. Неугомонный, тот подходит ближе к Риццуто, что, убрав деньги в нагрудный карман, удивленно переводит на него взгляд, и, прислонившись к чужому уху, шепчет заманчивое: «По городу ходит слух, что вы Фьоре симпатичны».

***

Недолгий путь до особняка занимает не более получаса: находясь в самом сердце Венеции, ориентироваться можно лишь с помощью каналов, которые служат в качестве главных улиц. Natura поражает своей красотой: в любой бездождливый день красочный город пышет обилием солнца, а вместе с ним — и туристов у базилики. Пробившись через одна такую подле причала, Антонио, глубоко вдыхая морской воздух, поправляет выбившиеся прядки у лица — кажется, море поднялось настолько высоко (как и страх Риццуто), что, поверьте, через двести лет и вовсе возьмет верх над беззащитным городом. Огибая еще несколько улиц и, наконец, добираясь до одного единственного выбивающегося из общей картины особняка, Антонио, попомнив чужие слова и только сейчас допустив мысль, что это была грубая шутка, решает не отступать и закончить начатое дело: убьют — хорошо, не убьют — чуть хуже. Останавливаясь на крыльце и несколько раз перекатываясь с пятки на носок, что было бы нехорошо делать в туфлях, Риццуто, решительно набравшись смелости, стучит круглым дверным кольцом. По то сторону двери моментально слышится непонятная беготня, словно его прихода и ждали, и спустя буквально пару секунд ему отворяет милая низенькая девушка в смешно сильных очках. И только он было раскрывает рот, чтобы попроситься внутрь, она наиболее дерзким образом из всех возможных резко кланяется, держа руки спереди, и, пролепетав быстрое: «Signore занят, просил никого не впускать, проходите позже», — закрывает перед ним дверь. Сказать, что Антонио не успел и понять, что произошло — не сказать ничего. То ли от страха мысли в голове пробегали к мозгу медленнее, то ли наоборот — настолько быстро, что пробегали его насквозь, но обескураженный итальянец так и стоял на пороге особняка, пока не решил повторить свои действия еще раз и вновь оказаться в той же ситуации. Единственное различие: на этот раз смышленый не по годам Риццуто выставляет между дверью и проемом ногу (стоило и вправду пожалеть новые туфли…), чтобы служанка хотя бы слово дала сказать. — Signore занят, просил никого не… — начинает она свою заученную тираду, как-то странно моргая: из-за сильных очков, настолько увеличивающих ее глаза, что, кажется, она напоминает какую-то муху, разглядеть можно каждое движение; но ее прерывают, не сильно красиво вытянув перед ее губами длинную ладонь. — Это я уже слышал, но мне абсолютно точно нужно поговорить с signore Фьоре! — настаивает он, убирая руку за спину и скрещивая пальцы с другой. — Невозможно, извините! — слишком резким для прислуги тоном лепечет та, приставляя ладонь к дверной ручке изнутри и пытаясь дернуть ее, как сзади, с лестницы, слышатся томные шаги. — О, кто же сюда пожаловал! Неужто сам Антонио Риццуто! — разводит руками спустившийся хозяин, рывком отодвигая служанку в сторону, отчего глаза той в непонимании лупят еще хуже. Но никакие формальности с прислугой аристократа не заботят и теперь, когда проход в особняк был открыт, а смущенная девушка в слезах убежала под лестницу, он жестом призывает гостя войти внутрь. Почему пропал дар речи? Почему от страха, как у нашалившего ребенка, трясутся не только руки, но и колени? Глянув в сторону лестницы и решив не злить мужчину раньше времени еще больше, Антонио, чуть не спотыкаясь о нижний косяк, входит внутрь и следует за удаляющимся Фьоре, чьи черные кудри от быстрого шага подпрыгивают и бьют его по спине. Антонио оглядывается вокруг, отмечая про себя шикарное убранство (в общем, почему бы ему таковым и не быть): высокие потолки, резные деревянные панели на стенах с разного вида завитками, в углу, там, где, должно быть, располагалась гостиная, стоят большой камин, перед которым лежали дорогие красные ковры. Чуть поодаль камина сверкало новое, лакированное белое фортепиано, заставляя даже не искусного любителя обратить на себя должное внимание. Чуть не уйдя в свои мысли целиком и не предавшись зависти, Антонио бьет себя ладонью по бедру, приводя в чувство: оказывается, они прошли всего пару метров от двери к лестнице, как Фьоре резко встал. — Ты уволена, Жакли-ин! — сладостно растягивает Дуан громким голосом, глумясь над бедной служанкой и заглядывая в маленькую комнатку под лестницей, пока Антонио, выпучив глаза в недоумении, не останавливается позади него, прижав руки к груди. «За что?..» Из комнатки слышится приглушенное рыдание, сопровожденное резкими голосами еще человек трех, и, словно бы ее кто-то подтолкнул, к ним вылетает девушка в очках, но Фьоре уже разворачивается и спешит подняться вверх. Из-под оправ текут горькие слезы и служанка, окинув оценивающим взглядом Антонио с ног до головы и не придумав, что ему сказать — в прочем, это было обоюдное мнение, — убегает назад в комнатку. Поднявшись примерно на половину ступенек витиеватой лестницы, Дуан шумно выдыхает, поворачиваясь назад и глядя вниз, где остался должник. — Быстрее, Риццуто, иначе с вами будет еще хуже! — «Куда уж хуже, когда я пришел вам предложить такое…» Антонио торопливо забирается по лестнице, догоняя Дуана, и дальше они идут бок о бок: Риццуто всякий раз при повороте поглядывает на чужие строгие черты лица, ни разу не дрогнувшие за все время мускулы и… Они проходят несколько спальней с шикарными кроватями, обтянутыми мягкими тканями и украшенными витиеватой вышивкой — шторы во всех комнатах глухо занавешены, не пропуская даже толику солнечного света. Антонио ежится, хоть представления об этом злосчастном доме с реальностью почти один в один. — Поторапливайтесь! — приказывает Дуан, входя, наконец, в одно из помещений, таких же огромных, как и все остальные — Антонио машинально поднимает голову кверху и, видя громадную хрустальную люстру, тихо ахает, поспевая за хозяином. — Присаживайтесь, прошу, Риццуто! — тот указывает на один из стульев подле стола, почти что придвинутого к стенке и заваленного толщей различных бумаг. — Кхм… — бормочет мужчина, поправляя белокурые локоны и присаживаясь на указанный стул, скрещивая ноги внизу. — Не стоит формальностей, прошу, все свои! — улыбается он во все тридцать два своей отнюдь не безобразной улыбкой. Острые скулы, скрытые небольшой отросшей щетиной, подчеркивают горящие огненным пламенем глаза, что, стреляя на поражение, глядят точно на Антонио. Антонио нервно смеется, кладя на стол руки и слегка пододвигая вперед корпус. Они, не сговариваясь, переходят на шепот. — Принесли? Риццуто трусит, что не оказывается проигнорировано Дуаном. Плотно сжав челюсти и грозно вдохнув носом так, что это было слышно даже Антонио, он также быстро переменяется в эмоциях назад, складывая ладони в неком подобии мольбы, и упирается в них лбом, после качая головой и задевая нос и губы. Все это выглядит как страшный обряд перед страшным действом, но, не услышав подтверждения, представление начаться не может. — Нет. — Зачем же вы пришли? В вашем распоряжении еще двое суток! — почти что переходит на крик Дуан, вовремя одергивая себя не выходить из роли: интерес, зачем этот ненормальный решил играть в игры с дьяволом, поражал любопытство. Антонио снова молчит, театрально прикусывая губу и разворачивая к мужчине корпус: скрещенные ноги начинают ужасно затекать. — У меня есть… Деловое предложение. Я хочу заключить с вами сделку. — Сделку с дьяволом?.. — лепечет Дуан, более чем радостно стреляя глазками в глаза напротив: в них хоть и читается поверхностная решимость, где-то глубоко чувствуется страх. Девиз, девиз… — Говорите, словно в наискучнейшей книге, — дерзко замечает Антонио, пересиливая себя, чтобы это сказать. — Да. — Вы уверены? — уточняет он, давая время подумать. — Да. «О, Антонио, ты не понимаешь, с кем вздумал играться, да?» — Я вас слушаю. В чем же заключается ваша сделка? Я надеюсь, вы не хотите глупо предложить разойтись, помириться и остаться при своем? Вы понимаете и принимаете, что события в клубе — события в городе, и если ты оскверните мою честь, кто-то осквернит вашу могилу? — щелкая зубами, воркует Дуан, разъединяя ладони и аккуратно кладя их подле себя на столе, как они оказываются схвачены чужими трясущимися руками. Фьоре в отвращении и непонимании поднимает голову на Антонио, одергивая руки к себе, но те оказываются схвачены в районе запястий, и, чтобы не оставить непонятных синяков, он возвращается на место, тряся ладонями. — Прекратите! Что вы себе позволяете! — чуть ли не кричит он, но голос его постепенно переходит в хриплый вой. — Я хочу заключить с вами сделку: часть суммы будет отплачена иным способом, — унимая бешено колотящееся сердце, произносит Антонио пока еще ровным тоном и, слыша положительное мычание, продолжает. — Я хочу отплатить вам своим телом. Фьоре вырывает руки, плевав на принципы, и откидывается на стуле назад, словно и вовсе не сильно удивленный сказанному. Он обводит мужчину взглядом мутных глаз, и тут же они сменяются, что пугает образ, в который влип Антонио. Риццуто разжимает скрещенные ноги, наконец вытягивая их вперед, под стол, и медленно приподнимает одну ногу, нащупывая стул и опуская ее на него прямо подле чужого паха. — Соглашаетесь? — Слишком вы дерзки, дорогой Антонио, — тут же ботинок Риццуто, приподнявшись, докасается промежности, отчего хозяин прелестно сводит зубы в попытках удержать самообладание и не поддаться раньше времени. Оводя круг ступней, Антонио, облокотившись локтями на стол, внимательно глядит в чужое лицо, стараясь запомнить все, что видит — ради чего? вероятно, чтобы потом тешить свои фантазии. — Вы уверены? — но его образ с крахом рушится, когда, рукой взявшись за ноги и скинув ее под стол, Дуан встает — сердце ухает кто-то на уровне живота, чуть не уходя ниже — и подходит сзади стула, на котором сидит Антонио. — Абсолютно! — наклонившись к его уху, шепчет Дуан, кладя на мужчину руки и начиная массировать словно каменные плечи: мышцы напряжены до предела, что кажется, будто Антонио прямо сейчас станет током. — Я согласен. Черти в голове начинают отплясывать мазурку, и он уже слышит, как гребаное фортепиано внизу будет кипеть под нею. — Но с условием. В голове снова пустота — вот он, тот человек, что по своему велению в праве переключать людей и подстраивать под себя: сжавшись под давлением от чужих рук, он поворачивает шеей назад, снизу вверх глядя на Дуана. Черти покарают, покарают всех, кто видел Фьоре в таком положении: слегка сощуренные глаза с какой-то проникновенной глубиной сияют, ровняясь с черными кудрями по плечи, а прирасстегнутая — видимо, от жары в помещении (да, так и думай, дорогой) рубашка заставляет забыть все мысли. — Каким? — наконец произносит мужчина, сообразив, что молчит уже слишком долго. Ответом ему служит властное притягивание к себе, отчего Антонио приходится встать со стула, чуть не натыкаясь на Дуана. Тот все еще сверху вниз смотрит на него, оценивающе скользя не только по лицу, но и ниже, даже не скрывая похотливый взгляд, от которого слегка потрясываются ноги. Он переводит глаза выше и устанавливает зрительный контакт, виляя везде, куда бы Антонио не решил глянуть в попытках от него уйти. — Прошу, — он отстраняет одну руку, указывая ею на выход из кабинета. Риццуто глубоко вдыхает и также медленно выдыхает, кинув на Фьоре растерянный взгляд, но все же маленькими шажками идет вперед и выходит из кабинета, тут же повернув туда, откуда они шли — все контролирующая рука плавным движением обводит круг над его плечом именно в ту сторону. Руки холодеют и приходится сжать их в кулаки, впиваясь полулунками ногтей в кожу, чтобы они не остыли и вовсе. — Сюда, — твердит низкий голос сзади, когда они проходят мимо одной из закрытых дверей. Антонио резко останавливается, но это никак не смущает Фьоре, и он лишь опережает нерасторопного итальянца, доставая из нагрудного кармана ключ и открывая им дверь. — Прошу. Огромная спальня с такими же, как и везде, закрытыми шторами, приглашает гостей войти внутрь — и вот тут, после закрытий двери и скидывания пиджака на ближайший стул, Фьоре все же показывает, ради чего они пришли. Быстро подскочив к Антонио сзади и заведя его руки за спину, отчего он невольно нагнулся вперед, Фьоре соприкасается своим торсом с Риццуто, переходя на обжигающий кожу низкий шепот. — Вот таким. Учтите, никакой любви, но без «любви» нам сегодня не обойтись, так что никакой боли, дорогой. Сердце секундно ухает, проваливаясь вниз окончательно во всех смыслах: Дуан, перегиная одну руку через Риццуто, накрывает его пах, начиная слишком медленно оглаживать через ткань брюк. Голову ведет кругом настолько, что, если бы он не держал, Антонио давно бы свалился на пол. И, видимо, этого Фьоре и желал. Ловкими длинными пальцами расплавляясь с чужой ширинкой и, не без помощи, скидывая брюки прямо с нижним бельем, Дуан пару раз проходится по колом стоящему члену, вызывая у Антонио смесь неразберимых эмоций: не может быть, чтобы он так сильно возбудился даже до начала процесса. Дуан ухмыляется, замечая, что мужчина слишком много думает, и решает исправить это, проведя по члену кольцом пальцев, несильно оттягивая чувствительную кожу. Антонио тихо раскрывает рот в немом «крике» — выпирающие вены на чужих ладонях соблазнительно сияют перед чужими глазами, опущенными вниз. Мышцы слишком напряжены и в тоже время слишком расслаблены. Невыносимо. Невыносимый Фьоре ужом ластится сзади, тычась носом в шею итальянца и водя им почти под такт движениям — бешеные пальцы настолько быстро опускаются то вверх, то вниз, что уследить за этим почти невозможно — остается только плавиться, как топкое масло у яркой свечи. Но легкая рука также неожиданно ускользает, перемещаясь выше и выше. Антонио сбивчиво выдыхает ртом, медленно вбирая воздух обратно и почти чувствуя, как легкие, горячие легкие, расправляются внутри. В висках сильно пульсирует, отдавая в глаза, щеки и член, и последний явно против таких действий. Ухмыляющийся Фьоре ведет их в сторону кровати, слегка приобнимая мужчину сзади, отчего тот в странном движении ежится. Собрав последние здравые отголоски сознания воедино, он, пару раз прокашлявшись, привлекая внимание — чертов бесстыдник пробирается все выше, оглаживая тазовые косточки, что так видимо выпирают в такой момент, и хрипловатым голосом, словно после стометрового забега, лепечет: — Сами говорили: «Никакой любви», заручимся же без всякий нежносте-… — он не договаривает, оказываясь прижат к чужому торсу настолько близко, что еще чуть-чуть, и задохнуться было бы не проблемой. — Тш-ш, дорогой Антони-ио, все мысли потом, потом, — через поцелуи отвечает мужчина, разворачиваясь спиной к кровати сам. Легко потянув за нижние полы рубашки, он сдергивает ту с поднявшего руки Риццуто, смотрящего на него доверительно-заплывшим взглядом светлых глаз. Медленно решив взять «инициативу» на себя, Антонио надавливает на чужие плечи так, что Фьоре оказывается сидящим на краю кровати, и сам опускается на колени, жадно глядя на приоткрытые губы и влажноватые кудри у лица. Через несколько мгновений Фьоре оказывается полностью обнаженным под стать Риццуто, что так и сидит на коленях в немом изумлении. Потянувшись руками к чужому члену и слегка нагнувшись вперед, Риццуто на пробу легко обводит его по всей длине языком, проходясь по всем венкам, отчего не ожидавший таких активных действий Фьоре, облокотившись назад на руки, закатывает глаза, прижимая голову набок, и лишь приоткрывает рот в немом выдохе. Воодушевившись, Антонио подключает руки, водя вверх-вниз плотным кольцом и периодически целуя туда, откуда они ушли. Сверху слышится тяжелое дыхание и мужчина решает действовать по полной: пододвинувшись поближе и удобнее расположившись у кровати, он убирает руки на бедра Дуана, — тот крупно вздрагивает от прохладных по сравнению с кожей ладоней, — и, глубоко вдохнув, видимо, для смелости, вбирает ртом головку. Обводя языком по кругу, он ведет все ниже и ниже, пока наконец член не оказывается почти на середину в теплом плену: Риццуто активно двигает головой, каждый раз насаживаясь почти до горла. Дуан переставляет руку, оставшись на одной, а вторую тянет к светлой макушке, что делает так приятно и от которой хочется отдаться прямо так. Схватившись за короткие волосы и на пробу попробовав несильно «помочь» движениям, усилив их амплитуду, Дуан тяжело выдыхает и резко вдыхает вновь, когда Риццуто насаживается полностью. Мысли в голове ходят кругом, унося в чертоги наслаждения. Надёжные руки удерживают его тело на месте. Риццуто то замедляется, то наоборот набирает скорость, польщенный несдерживаемыми стонами сверху, несмотря на давление от чужой ладони. Он то обводит член языком, я неким восторгом глядя на него слегка заслезившимися от усердности глазами, то продолжает пленять чужую голову, выбивая все, кроме мыслей о том, как же сейчас хорошо. Антонио отстраняется, широко раскрыв глаза и умоляюще повернув голову вверх. Дуан, пытаясь отдышаться, совершает огромную ошибку, глянув на мужчину в таком положении. Закусив губы и вновь, уже более аккуратно схватив тот за волосы в ожидании, когда тот сам поднимется, Дуан слишком сильно выдает свое желание, проходясь глазами по всему, что только можно разглядеть. Антонио с небольшой ухмылкой выпрямляет ноги, оказываясь на высоте своего роста и в непривычности оглядываясь вокруг, и быстро садится к Фьоре на колени, ластясь ближе и обнимая того поперек спины. Дуан задерживает дыхание на пару мгновения, в которые и слышит бешено стучащее сердце, словно гром отбивающее пульс в висках. Его руки медленно ложатся на мужчину, что принимается целовать все, до чего может добраться, и начинает нежно оглаживать ребра, двигая ближе к лопаткам. Вдруг Антонио пристраняется к ключице, медленно обводя ее языком вдоль, и, немного подумав, сильно прижимается к ней губами, оставляя красный след. Дуан в непонимании распахивает глаза, отстранив руки и переложив их тому на бедра, и стискивает ладони на его ногах.

Vendetta per vendetta-affari di «aristocrazia».

Последняя разумная мысль секундно пролетает перед глазами, как Дуан не начинает активно действовать: оставив хватку на талии, он, как пушинку, приподнимает Риццуто и, привстав, кладет того на мягкую кровать, нависая сверху. — Начали де-… Фьоре прикасается к тому губами, не давая закончить мысль, и ведет одной рукой показательно медленно, оглаживая все тело, ниже, наконец прикасаясь чужого члена. Антонио стонет в поцелуй, ужом ерзая под мужчиной, то ли желая уйти от прикосновений, то ли наоборот их поймать. Пару раз проведя кольцом пальцев по члену, Фьоре отстраняется, на руках пододвигаясь к прикроватной тумбочке и вытаскивая оттуда небольшой бутылек. Антонио вытаращивает глаза, спиной ерзая на матраце и сбивая под собой простыню. — Начал, — запоздало отвечает Фьоре, видя, как Антонио, уже забыв, о чем дерзил, хлопает глазами. Он возвращается назад, поудобнее пристраиваясь между чужих ног и, щекой потираясь о сведенные коленки, кидает на итальянца говорящий взгляд. Тот медленно опускает ноги, разводя их в стороны и слегка пододвинувшись вперед, и, пытаясь сосредоточиться в этом замыленном мире, лепечет: — Давайте же, Фьоре, заставьте меня умолять. Фьоре на секунду оказывается дезориентирован, но это для него не помеха: совладав с отбивающим не сильно мерный стук сердцем, он, положив прохладный бутылек на живот Антонио, — тот крупно вздрагивает от разницы температур, — устанавливает зрительный контакт и театрально как снимает с длинных пальцев кольца, замахиваясь и кидая их на ту же тумбочку у головы итальянца. — Как пожелаете, милый мой, — вмиг ставшим низким голосом хрипло шепчет он, пододвигаясь ближе и надвисая так, что бутылек, непонятно в какой момент взятый обратно в руки, оказывается прямо над дергающимся членом. Антонио глубоко вдыхает, стискивая зубы в попытках не завыть: член требует прикосновений, но единственное, что получает — Фьоре размашисто откручивает крышку, выливая себе на руки вязкие капли масла, что сквозь пальцы одна за одной капают на него, пока Фьоре вновь не сводит их вместе. Но страха не было. Вид до предела возбуждённого Антонио тешит самолюбие. Итальянец откидывает голову назад, прикрывая глаза и ориентируясь только на слух: бутылек поставлен на тумбочку и Дуан, уже усевшийся у расставленных в сторону ног, медленно ведет второй рукой по бедрам. Очерчивает колено, вновь возвращая руку выше в опасной близости к члену, но слишком сильно его игнорируя: еще несколько мгновений, и Риццуто бы взвыл по-настоящему, но тут масляные пальца оказываются сзади, неожиданно обводя по кругу. В ту же секунду раскрыв глаза, Риццуто приподнимается на локтях, чтобы взглянуть, и оказывается придавлен второй рукой в грудь к кровати. — А-аа… — сквозь зубы тянет он, чувствуя, как один палец проникает внутрь и останавливается, давая мужчине свыкнуться с ощущениями. — Тише-тише. вы же не хотите, чтобы та служанка нас услышала?.. — словно кот, «мурлыча» выдает Фьоре, расплываясь в нахальной улыбке и проникая внутрь вторым пальцем, медленно начиная двигать ими в разные стороны. — М-м? — Нет… — А я смотрю, не только играть вам нравится… Фьоре весьма искусен и в том, чтобы снять созданное собой же напряжение. Плавными движениями он, добавляя третий палец, водит в разные стороны и с разным напором, то расставляя их в стороны, то наоборот, поставив в противовес большой палец, входит слишком глубоко. Неожиданно Риццуто дергается, отрывая ноги от кровати и заливаясь в собственном голосе, что оглушает его изнутри: Фьоре нашел заветную точку и, видя чужую реакцию, словно черт, желающий большего, продолжал вбиваться именно в нее, пока и вовсе не оторвал руку от мужчины. Фьоре протягивает руку выше, надвисая над итальянцем, и берет того за линию челюсти, заставляя опустить голову и перевести замыленный взгляд на себя. — Что же с вами, дорогой? Вы чего-то хотите, раз так страстно голосите? — издевается он, тряхнув головой, чтобы убрать с лица волосы. В ответ ему слышится лишь нечленораздельный хрип, и рука Риццуто касается его талии, отчего он слегка поворачивается в сторону от нее. — М-м?.. — Антонио низко стонет в попытках заставить мужчину что-то сделать и проходится ногтями по его коже, но Фьоре словно все равно. Надменный властный взгляд ярких глаз заставляет съежиться изнутри, вырывая судорожный стон, отчего член Риццуто немного дергается, сочась смазкой. — Все в ваших руках. Хочется свести брови к переносице и сморщить нос, словно и так не очевидно, что ничего говорить Антонио не собирается, но Фьоре, предугадав такую реакцию, медленно проводит пальцами по тазовым косточкам, переходя ниже, но не касаясь. Итальянец заходится в сдавленном мычании, виляя бедрами, как чувствует, что рука начинает удаляться. — Да… — выдыхает он, привлекая к себе внимание. — Что «да», Антонио? — внезапно перейдя на имена, лепечет Дуан, приближаясь лицом к лицу и целуя его подбородок. Антонио обвивает обеими руками, притягивая Дуана к себе, отчего тот чуть ли не валится, но прикасается членом к члену. — «Никаких нежностей»? — Заткнитесь… — Антонио забивает на все принципы, ведя одну руку выше, к волосам мужчины, и притягивая за затылок ближе, впиваясь в его губы. Кровь в венах бешено хлыщет в разные стороны, вызывая в животе странное возвышенное чувство. Горло пересыхает и, когда они отстраняются, он хрипло лепечет унизительное для него. — Дуан… — Дуан со звездами в глазах водит взгляд по чужому телу: распластавшись по кровати под ним, Антонио впивается руками в простыни, сминая их настолько, что на нижней половине кровати их почти и нет. — Возьмите же меня… Он запрокидывает руку назад, туда, где — по его памяти — находилась тумбочка, и, нашаривая рукой бутылек, протягивает его на выпрямленной руке Фьоре, принявшемуся выцеловывать все его тело. Быстро приняв его и вылив содержимое не на ладони, а сразу на член, тот ставит бутылек на пол под кровать, принимаясь медленно-театрально размазывать смазку по члену. Антонио хочется завыть — еще никогда он не чувствовал себя так плохо и одновременно прекрасно; под пристальным взглядом, прожигающим дыру в его обнаженном торсе, он лишен возможности докоснуться до себя хотя бы слегка. Фьоре приставляет член к Риццуто, помогая себе рукой, и, прикрыв глаза, находит по ощущениям губы Антонио, одновременно кусая и входя в него. Сливаясь в одно целое, Дуан недолго ждет, пока не чувствует покачивания бедер, срываясь сразу на быстрый темп хаотичных движений. Быстрые, невероятно страстные, но такие, от которых с основанием сносит крышу. — Так долго ждали? Правда ли вам только сейчас представилась такая возможность, бесстыдник Антонио? Насколько вы твёрдый, насколько вы на пределе… Из-за меня… — хрипло лепечет Фьоре прямо в чужое ухо, отчего у Риццуто бегут мурашки по всему телу. — Нравится вам такой способ отдавать долги? Антонио обвивает его спину, подстраиваясь под темп движений, и что-то нечленораздельно выдает, подставляясь под многочисленные поцелуи. «Никаких объятий, конечно». Он податливый, когда хочет, он подчиняется когда и кому хочет, не позволяя этого никому, за исключением одного «но»… — Вам нравится чувствовать себя ведомым? Быть за сильным плечом, ощущая кого-то значительно сильнее? Ох, вы силитесь ответить «да», но в стечении обстоятельств ваш мозг этого не может сделать? Вы так милы и развратны, мой дорогой итальянский должник! Антонио проводит ногтями по его спине, силясь заткнуть непрерываемый поток речей, но ничего не выходит, когда Дуан касается точки внутри, отчего Риццуто чуть ли не заливается в собственных стонах. — Вам настолько нравится проигрываться? — каждый толчок теперь все чаще задевает простату. Фьоре тычется носом в щеку мужчины, раскачивая амплитуду и отвечая на все безмолвные просьбы о поцелуях. — О-о, дорогой, кажется, скоро ваш чудесный голосок от таких действий станет хриплым. Риццуто тянется рукой к члену, как его план перерывают, схватив руку и заведя ее наверх, прижимая к кровати. — Вы кончите без рук, дорогой, это приказ, — если бы Антонио сейчас стоял, то упал бы прямо в этот миг. — Вас это возбужда-ает? — на глаза наворачиваются слёзы, возбуждение разливается по телу бушующим пламенем. Чуть ли не хныча, Антонио льнет к Дуану, что, под избытком чувств, прикрывает глаза, меняя угол и удобнее хватая чужую руку сверху; голова невольно дёргается в удовольствии, и приходится сильнее вдохнуть, чтобы совладать со своим телом. Член итальянца сочится смазкой и, видимо, мимолетных касания о торс Фьоре никак не хватает. Антонио приподнимается на лопатках, впиваясь губами в его губы и вновь ложась — Фьоре то останавливается, подставляясь под самостоятельные толчки, то двигается настолько быстро, что кружится голова. — Вы такой чувствительный, Анто-онио, — «Прикоснись. Прикоснись. Прикоснись ко мне!» — Пожалуйста… — даже такие трогательные щенячьи глаза иногда не срабатывают. — Такое приятное дело не терпит спешки, — растягивает он, хрипловатым низким голосом отчетливо произнося каждое слов. — Пожалуйста… — этого мало, дорогой. — Тише-тише. Нет. — Дуан… — просит Антонио, исцеловывая его лицо и двигая бедрами в темп движениям, порой откидываясь назад от удовольствия. — Что «пожалуйста»? — издевается Дуан, свободной рукой нашаривая чужой сосок и обводя его пальцами по кругу, сжимая, как горошину, и, услышав сверху заветный стон, продолжает. — Попросите же, я сделаю все после ваших слов. Антонио воротит головой, отдумывая — пытаясь обдумывать и скорее «делая вид» — его слова. Дуан снова проходится по заветной точке, заставляя Антонио напрячь ноги настолько, насколько можно. — Просите же, мой дорогой должник. Я знаю, что вам это нравится! — предоргазменная нега затупляет все ощущения, и слова лишь спустя мгновения составляются в понятное мозгу предложение. — Порочный… — он сводит движения почти на нет, ожидая чужого ответа. — Слишком медленно… — почти сразу слышится шепотом, и Антонио, пытаясь самостоятельно толкаться дальше, громко сглатывает. — Прошу… — Чего? — Дуан начинает раскачиваться, а в глазах его снова пляшут дьяволы. — Дуан… — что за вольности, подумалось бы раньше, но сейчас такой жест лишь заставляет того ухмыляться — настолько разнеженный и возбужденный Антонио не может вызывать другой реакции. «М-м», слышит он у своего уха, что подталкивает не останавливаться. — Прошу, Дуан, дайте мне кончить… И Дуан подчиняется, делая неторопливые и равномерные толчки, каждый его мускул напряжен и, как чувствует Антонио, посвящен единственной цели — вытрахать каждую связную мысль из его головы. — Вот молодец, — в знак поощрения он отпускает чужую руку, все еще грозно глядя в глаза и не давая ему опустить ее самостоятельно. — Я заметил твои развратные взгляды уже давно, и как похотливо ты обводил своими глазами все мое тело, когда мы играли. Каждый вечер, каждый… И теперь ты лежишь подо мной, беззащитный, разнеженный и умоляющий… О, не этого ли ты просил в самом начале? Заставить тебя умолять? Ты искусно представлял, что за этим следует? Почти невесомо обведя пальцами пару раз до предела возбужденный член, Фьоре чувствует, как его сжимают изнутри, и Антонио, прижавшись к нему настолько, что не оставалось ни сантиметра между, с громким стоном кончает вместе с Дуаном, что тут же выходит из него. — Проиграете мне еще раз? — лепечет Дуан спустя пару минут, попридя в себя и усмехаясь, видя чужие театрально закатанные ввысь глаза.