Fingerprints

Ларс говорит, его руки двигаются, когда он жестикулирует, и это сопровождается паузами и парой задумчивых «аммм…». Однако ему не требуется много времени, чтобы понять, что никто его не слушает. Их взгляды прикованы к его бицепсу, на котором видны фиолетовые отпечатки пальцев. Ларс быстро опускает руку. Его точка зрения не так сильна без жестикуляции, но он держит руку прижатой к себе, натянуто улыбается и пытается убедить себя, что мне понравилось, да, понравилось, пока он продолжает говорить. Он упоминает Джеймса, сначала вскользь, заставляя своё лицо слегка вспыхнуть румянцем, потому что Джеймс — это Джеймс. После этого Ларс продолжает говорить про него, каждое упоминание менее лестно, чем предыдущее. Вскоре их улыбки исчезают. Он знает, что ему следует остановиться, что позже он за это поплатится, но он, в конце концов, со странной гримасой, делает это. Уходя, он задается вопросом, стоило ли ему продолжать говорить, несмотря на наказание, которое он получит, когда Джеймс узнает. Если Джеймс узнает. Может быть, Ларсу стоит вернуться туда и рассказать им обо всём хорошем, убрать всё плохое и посмотреть, как их улыбки снова засияют. Рассказать, как Джеймс улыбается и валится с ног, смеётся, пьяный и счастливый, как он таращится, как грёбаный четырёхлетний ребенок, сидя на полу, ожидая, когда ему подадут руку. И как он роняет Ларса на пол, потому что у него не хватило сил поднять Джеймса, и в итоге они сворачивались в клубок, дрались, смеялись, а потом молчали. Ларс скучает по этим моментам. Теперь они покрыты фиолетовыми отпечатками пальцев и грубыми словами. И он продолжает их скрывать. Он должен вернуться в дом и заставить этих людей смеяться снова. Он должен. Но он этого не делает. *** Они оба так чертовски пьяны, что Ларс мог бы закричать, наброситься на Джеймса, оставить свои собственные следы на его теле, а потом просто исчезнуть. Вместо этого он хрипло дышит Джеймсу в ухо и ждёт, но недолго. — Ха? — Ларс крепче сжимает плечо Джеймса, покусывает мочку уха и невнятно повторяет: — Разве ты хотел не этого? Ответа нет. Может быть, Джеймс вовсе не хочет этого, не хочет его в любом случае. Возможно, ему просто нужно тёплое тело, которое он может выебать и назвать своим. Его рот захлопывается, и Ларс опускается на него, прижимаясь, пока Джеймс не обхватывает его задницу, притягивая ближе, заставляя улыбнуться. — Мудак, — бормочет он, раскачивая бёдрами, — Ёбаный мудак. Джеймс целует его в ответ, затыкает ему рот, безумно нежно посасывая язык Ларса. Руки проникают под рубашку, рисуют крошечные круги на его животе, сначала мягко, но потом скрежет ногтей начинает жалить.  Эти пальцы как лёд, и Ларс хнычет, почти отстраняясь, когда он дергает кольцо на соске. Он должен отстраниться, уйти, выйти из комнаты. Он должен. Но когда темп ускоряется, а Джеймс стонет, и звуки похожи на слова «хочу» и «пожалуйста», Ларс чувствует стойкую потребность остаться. Появляется ещё больше отпечатков, уже после, когда Джеймс спит, обнажённый и раскинувшийся на кровати. Ларс наблюдает за ним, ожидая, что он проснётся от любого шума и движения, и страшиться этой мысли. Но Джеймс продолжает дрыхнуть, как будто ничто не может его разбудить. На всякий случай Ларс сдерживает то, что собирался сказать, и идёт по комнате, возвращаясь к кровати. Он забирается в постель, скорее трезвый, чем пьяный, и позволяет Джеймсу найти его во сне. Джеймс обхватывает его за талию и прижимает к себе. Ларс может уйти. Он должен уйти. Разбудить Джеймса, сказать то, что собирался сказать, и уйти. Вместо этого он лежит тихо, не шевелясь, слушает и ждёт следующего вздоха Джеймса. Ларс не говорит ему, что ненавидит его, как хотел бы, как должен был бы. Джеймс всё равно всегда угадывал его ложь. Вместо этого Ларс переворачивается на бок, и шепчет:  — Мы в жопе.  А Джеймс что-то бормочет в ответ, притягивая его ближе.