Good boy gone bad

— Вот гадство, — припечатывает Субин, глядя на свежее пятно птичьих стараний, гордо белеющее на блестящем черном капоте только вчера помытой машины. Он поднимает голову, окидывая взглядом беззаботно щебечущих засранцев на ветках и беззвучно выругивается. — Это приветствие такое? Клянусь, я тут все кормушки поснимаю, если ещё что-то такое увижу! — Сынок? — раздаётся позади удивлённое. Субин неловко откашливается в кулак, надеясь, что мама не сочла, что за время своей холостяцкой жизни вдали от родительского дома он нажил себе беды с башкой (а он нажил). Ну, обратился к пернатым поганцам с небольшим предупреждением, ну бывает. А чует его шестое чувство, что придётся все выходные капот драить. — Привет, мам, — он с теплой улыбкой обнимает женщину, которая удерживает его в куда более долгих объятиях, чем он привык. Наверное, нужно всё же чаще бывать дома. — Птицы здесь вечная проблема, — тут же поддерживает животрепещущую тему женщина, — как начнутся тут симфонии в четыре часа утра… Дальше Субин в слова не вникал, привыкший к оживлённой болтовне матери обо всем на свете и ни о чем одновременно. Спокойный звук её голоса был, наверное, самой комфортной вещью в Поднебесной, потому что означал, что Субин дома, Субина всё так же любят и ценят, Субин всё ещё может почувствовать себя беззаботным ребенком своих родителей, несмотря на то, что он вроде как уже взрослый и самостоятельный мужчина. Он несёт в руке небольшую сумку с вещами на эти выходные, когда они неспешно проходят вдоль сада. Также, не задумываясь, делает комплимент облагороженным клумбам, спрашивает какую-то мелочь о новых сортах лилий — в общем, делает всё то, что должен делать внимательный и заботливый сын. Уделяет внимание и (почти) внимательно слушает. С первого взгляда казалось, что время законсервировало родные места, но на самом-то деле изменилось многое: мама незаметно, но всё же постарела, деревья, которые Субин сажал в средней школе, уже в два раза переросли его самого, не лаял больше любимый пёс. Но все равно здесь было ностальгически приятно находиться, даже немного болезненно. Недопитый чай остыл, все животрепещущие темы уже были подняты на обсуждение (включая и вопрос о личной жизни, в которой у Субина свищет вольный ветер), но чего-то всё же не хватало. Мужчина разглядывал такое до боли знакомое лицо матери и не понимал, что именно такое важное он упускает. — Дочь Хванов в этом году заканчивает стоматологический. Уже пообещала мне, что всегда будет делать скидку нашей семье. По дружбе, — с нажимом произносит женщина последнее слово. И Субин понимает, что не зря она про эту дочь вспомнила, так что решает как можно скорее переменить тему. Ассоциативный ряд в его голове работал как надо: ребёнок соседей, медицинский факультет — Чхве Ёнджун! Конечно, как долго он ни слова не слышал про этого хёна. — А, кстати об этом, как там Ёнджун-хён? Ты давно мне ничего про него не рассказывала, — Субин барабанит пальцами по столу, внезапно удивляясь тому, что действительно прошли годы с того момента, когда он в последний раз слышал что-то про свою… про хёна. Сейчас уже — просто хён. Мама как-то сконфуженно посмотрела на него, наверняка пытаясь придерживаться тактики сына и ловко соскальзывать с неприятной темы. Но с Субином это не прокатит, Субин уже заинтересован. С чего бы мама не захотела говорить о её любимчике? — Ох, не вспоминай его. Бедная, бедная Джунхо, — мама заламывает брови, причитая. Субин заинтересован ещё больше. — Она долго не могла смириться с таким разочарованием. В голове у сына крутились шестерёнки. Он внимательно слушал каждое слово матери. Изначально подумал, что с Ёнджуном могло что-то случиться, но теперь… хён сделал что-то, что разочаровало его семью. У Субина в голове это не укладывалось. Чхве Ёнджун всегда был для него идеалом, путеводной звездой: на него всегда указывала его мать, ставя в пример, им был доволен даже его отец, говоря, что это правильный хён, с ним нужно дружить, он многого добьётся в жизни. Субину старший сначала не нравился совсем, и это было объяснимо, он имел право злиться на то, что семья замечает результаты идеального сына соседей, но игнорирует старания собственного. Но не мог он долго противиться тому исключительному обаянию, коим обладал Ёнджун. Да и никогда он не смел отрицать действительное превосходство старшего над ним. Но здесь было…иное. Само его присутствие, его поведение, манеры, взгляд — всё это было будто овеяно ореолом харизмы. Он, чёрт возьми, просто дышал, и будто бы делал это грациозно? изящно? и вместе с тем как будто бы кинематографично. Пока юный Субин, сблизившись с образцовым мальчиком, пытался понять, что сам он понимает под «харизмой» и «кинематографичностью» Чхве Ёнджуна, он увлекся им, он стал подражать ему, восхищаться, он, в конце-то концов, безнадежно влюбился. Казалось, Чхве Ёнджун был создан для любви: все покорялись ему с первого взгляда, ловили его улыбки и дарили в ответ свои, прислушивались к его мнению и неизменно выбирали лидером. Субину тоже хотелось дать ему эту любовь, но он предпочитал хранить её для себя, потому что она была иной, неправильной для такого правильного Ёнджуна. Тогда-то Субин понял: его недостижимый идеал так и останется таковым. Ведь… когда мы идём по звёздам, мы не достигаем их, не сжимаем в руках, не становимся выше и ярче их, верно? Они — всего лишь ориентир, указание верной дороги. И Ёнджун остаётся сиять на небосклоне. А Субин пусть и хотел бы быть соседней звёздочкой, но нет, он останется одиноким путником, взирающим на небо с низин земли. Потому что для всех Ёнджун был образцом, он был правильным. Любовь Субина к нему таковой не была. Она выходила за все возможные рамки. Он понимал, что с таким грехом он больше не может даже претендовать на гордость родителей. Кто вообще будет гордиться сыном, который влюблён в парня? Рациональный не по годам Субин также понимал и то, что он не сможет это исправить, он не сможет это замолить или выдрать из себя с корнем. Поэтому решил спрятать это за ещё бо́льшим усердием: учился дни и ночи напролет, занимался спортом, дружил с симпатичными семье соседскими детьми и пошел на юридический факультет, как того и хотел отец. Хотел ли сын? Нет. Но не в плане, что не хотел, у него просто не было представления, что его собственное «хочу» может превалировать над «хочу» родителей, потому без споров пошёл по дороге чужих амбиций. Он не жалеет, нет. Сейчас у него есть всё для стабильной, правильной жизни. — Просто я надеялась, что ты даже не вспомнишь о нем. Вы же совсем ребятишками были, — вывел его из раздумий голос матери. — Как я могу не вспомнить, он ведь был для меня примером, — последнее слово Субин произносит с едва заметным и только себе понятным смешком. Мама на него даже не реагирует. Он всё же решает немного поёрничать, добавляя цитируемое: — Хороший мальчик Чхве Ёнджун. Мама скривилась на писклявую пародию на свой голос и слова — всё-таки в спорах, которые пришли с возрастом и окрепшим характером Субина, сын был невыносим. — Забудь, я тоже могу ошибаться, — с сожалением покачала головой женщина. — Хватит ходить вокруг да около, мам, — сердито буркнул на нее Субин. — Просто скажи уже. А то ощущение, будто мне десять и ты пытаешься мне объяснить, откуда берутся дети. — А ты, кажется, до сих пор не знаешь, — нарочито грустно вздыхает она. — Да ничего я не хочу про него говорить. Разочаровал он родителей: бросил медицинский на последнем курсе, сначала пил, подрабатывая то там, то сям, потом я увидела его уже в совершенно омерзительном виде. Что с ним происходит сейчас и чем он занимается, я не знаю. Субин приподнял брови, вынуждая женщину продолжать. — Не смотри так на меня. Просто чудище, а не мужчина. Волосы вырвиглазного цвета, ногти крашеные, пирсинг этот, татуировки по всему телу. Твой папа пошутил, что с неоконченным образованием ему предложили разве что пугалом работать. Его родители и вовсе с нами теперь не общаются — стыдно им за такого сына. Субин оставался сидеть, так и не донеся чашку с остывшим чаем до рта. Даже так, да…

***

Дома не сиделось. Его тянуло вспомнить родные места, походить по знакомым когда-то тропинкам. Раньше, когда Субин приезжал сюда, такого желания он не испытывал — просто выполнял сыновий долг и уделял внимание родителям. Сейчас этот разговор пробудил чувства и воспоминания, которые он слишком усердно прятал где-то в глуби. Субин всегда пытался убедить себя в том, что Ёнджун не был ему другом. Они были…хорошими приятелями? Ладно, очень хорошими приятелями. Хён всегда был добр к нему, весел и открыт. Возможно, для него они и были друзьями. Для Субина — нет. Для него друг — тот, от кого не нужно скрывать ничего. А Субин от Ёнджуна скрывал многое: сначала зависть, затем восхищение и в конце концов влюблённость. Но сейчас, годы спустя понимает, что да, это был самый лучший друг в его жизни. Воспоминания были контрастно пропитаны тоской и счастьем. Ещё хуже было то, что сейчас от этого было сладко. Субин медленно плелся по проезжей дороге без опаски, потому что машины здесь проезжали единично, что даже удивительно — сейчас лето, купальный сезон, а здесь, буквально внизу, прохладная река. Субин вырос здесь — в пригородном коттеджном районе, невероятно тихом и спокойном. Особенно когда вся детвора уже выросла настолько, чтобы уехать в город, но недостаточно для того, чтобы родить собственных детей на замену себе. Родители медленно старились здесь, однако не сказать, что были несчастны: в шаговой доступности тут все друзья, а также уйма свободного времени, которое можно тратить на всякую возню с огородами. Когда-то давно они с Ёнджуном брали с собой собак и гуляли вдоль дороги. Смысл этого действа был не совсем понятен для Субина сейчас — собаки и так и так гуляли на улицах целыми днями, но они пристегивали их на поводок и шли в какие-то другие места, которые делали своими. Притом, делали это каждый вечер, будто бы это действо правда было необходимым. Субин усмехнулся этому. Банальное юношеское желание погулять, побыть вместе, скрыв это за «важным» делом. Он понял, как далёк был от детства. От этого было немного грустно. Руки и ноги непривычно грело солнце. Он привык ходить в костюме и почти целый день сидеть в офисе под кондиционером. А в этом прикосновении ветра и солнца было…что-то детское. Он останавливается посреди дороги, вглядываясь в заросли справа от себя. Там склон, покрытый деревьями, который ведёт прямо к реке. Спуск опасный, Субин помнит, как много лет назад его отец и отец Ёнджуна лопатами делали ступени прямо из кусков земли. Сейчас остались лишь небольшие выступы — видно никто не обновляет больше спуск, все предпочитают ходить на пляж в соседнем селении. Но Субину важна не столько сама вода, сколько место. Он спускается аккуратно, правда опасаясь того, что подскользнется на какой-нибудь травинке и кубарем полетит вниз по склону, пока не сломает шею. Раньше это совсем не пугало, и они с Ёнджуном наперегонки бежали по этому крутому спуску. И ныли, когда нужно было подниматься обратно. Там, на каменистом берегу виднелся край привычной зелёной лодки, которая стояла здесь уже несколько десятилетий. Субин никогда не видел, чтобы она куда уплывала, не предполагал даже, кто ее владелец, но с ней связано много воспоминаний. Они любили сидеть на ней с хёном, наблюдая за закатом или же сушась на солнышке после купания. Здесь их разговоры были самыми откровенными: два правильных мальчика говорили об усталости, о тех ролевых моделях, которые они вынуждены на себя брать, о том, что не имеют понятия, что из себя представляет их собственное «я». Наутро шли играть свои роли заново. Субин остановился. Картинки из прошлого перемежались с реальностью. Земля под кроссовками скользила — видимо, вчера был дождь. Он не доверял ногам, но ещё больше не доверял глазам, когда увидел, что на передней носовой палубе кто-то сидел. Субин остановился. Всё-таки спуститься или уйти обратно? Зрение Субина ухудшилось со временем, потому он не мог четко различить силуэт. Но это определенно парень. Может быть, они знакомы? Внимание привлекло движение справа. Белое пятно пробежало недалеко от него и, чёрт побери, у Субина не настолько плохое зрение, чтобы не узнать. — Дани? — золотистый ретривер оборачивается на него, смотрит несколько секунд, прежде чем сорваться с места. Его хозяин обернулся только в момент, когда заметил излишнюю активность своего уже пожилого пса. Субин присаживается на корточки, ловя собаку, но радостное животное всё равно сбило его. Как же всё-таки удивительно. Они не виделись столько лет, а четверолапый друг все ещё помнит. Но гораздо больше Субина интересовал его хозяин, которым может быть только один человек. Он зовёт Дани с собой и уже резвее спускается к берегу, смакуя то будоражащее чувство предвкушения встречи после долгой разлуки. Он и представить не мог, что действительно сможет встретить Ёнджуна здесь. Хён не сполз с лодки, только обернулся, пристально разглядывая человека, который прервал его одиночество. Субин прочитал бы в его взгляде узнавание, если бы не был занят разглядыванием сам. Ёнджун… изменился. Да, трудно не поменяться за почти десяток лет, который они не виделись, но… Субин понял, что имела в виду его мама, называя его старого друга чудищем. Понимал, но сам отнюдь так не считал. Он остановился около лодки. Двое старых знакомых пристально оглядывали друг друга. Субин знает, что не так сильно изменился, просто вырос и стал шире в плечах. А вот хён… Кажется, он готов вечно смотреть на его конфетно-розовые волосы, на которых белыми бликами играло уходящее солнце. Готов смотреть на причудливые серьги в ушах и едва ли сдерживал себя от слов, что Ёнджун выглядит круто с пирсингом в брови и губе. И татуировки выглядят прекрасно. Перед ним сидел новый Чхве Ёнджун, но такой же прекрасный, как и раньше. — Я надеялся, что мы никогда не встретимся, — прерывает тишину Ёнджун. Пёс, словно в противовес словам хозяина, поднялся на задние лапы, требуя от Субина хотя бы капельку внимания. Он гладит ретривера не глядя, потому что тонет в озёрах сожаления, которые плескались в теплых глазах напротив. Он и правда жалеет об их встрече. Субин проглатывает обиду, которую ему оставили эти слова и этот взгляд. — А я очень рад видеть тебя, хён, — он улыбнулся, надеясь, что так ледники растают, но… — Увидел? Теперь можешь идти, — прошипел старший, но перекинул ноги с носа лодки на землю. — Хотя, ладно, уйду я. Кто я такой здесь, чтобы указывать. Ёнджун ловко спрыгивает со старой лодки и проходит в шаге от Субина, едва не задевая его плечом. Младший не понимает, на что хён так обозлился на него, между ними ведь никогда не было конфликтов, но предполагает, что дело не конкретно в нём. Зажмуривается, прежде чем обхватить хёна поперёк груди в странных удерживающих объятьях. Ёнджун останавливается тут же, будто бы подсознательно хотел, чтобы бывший друг его остановил. Дальнейший ход своих действий Бин как-то не продумал, но объятья слегка ослабил и вместе с тем прижал чуть ближе к себе, чтобы розовая макушка оказалась около его лица. — Я скучал, хён, — шепчет он в усеянное украшениями ухо, — очень. И… Он не мог подобрать слов, что чувствует сейчас. Казалось бы, правильный Ёнджун пал с Олимпа правильности и всем своим видом это показывал. Но для Субина в этот момент он стал ещё выше. — Я так горжусь тобой, — конвертирует чувства в слова Субин и чувствует рваный выдох. — Ты такой чертовски смелый, такой сильный духом, такой… Красивый. — Бин-а, зачем ты это говоришь? — задушено шепчет Ён. — Потому что представляю, сколько ты тут натерпелся. Представляю, как не хватало тебе этих слов, — грустно улыбаясь, проговорил Субин, неосознанно зарываясь носом в конфетные волосы и вдыхая какой-то ненавязчивый сладкий аромат. Ёнджун разворачивается в его объятьях и в ответ обнимает так сильно, как только может. — Я тоже скучал, Бин-а, — бормочет ему в ключицы старший, заставляя сердце биться яростнее. — Будем считать, что наша встреча началась с этого момента, — говорит Субин и, чёрт, правда не может удержать улыбку от тех крохотных движений Ёнджуна, что щекой слегка тёрся о его грудь. Как котёнок. Субин в очередной раз убеждается, что в Ёнджуна невозможно не влюбиться. И он стопроцетно уверен, что во всех вариациях Вселенной, во всех её искривлённых зеркальных отражениях он встретит и влюбится в Ёнджуна. Это правильно. Чувства, которые он подавлял годами и которые, казалось бы, упали куда-то на дно души, выплыли на поверхность тут же, как ожидавший своего часа пузырик воздуха. Недосказанная правда щекотала кончик языка, собиралась комком в горле и обдавала глаза теплом, которое он упрямо смаргивал. Не заплачет же он при хёне, верно? — Я как будто вернулся на десяток лет назад, — неловко улыбнувшись, отстранился Ён, понимая, что объятья были чересчур долгими. Дольше, чем приветственные объятия с мамой. — Тогда предлагаю их наверстать? — предложил Субин несмело, но зато очень даже уверенно залез на нос лодки. Раньше казалось, что она намного больше. Ёнджун следует его примеру. — Ты почему здесь? Приехал с семьёй? — не теряя времени, интересуется старший. Субин тратит слишком много сил на то, чтобы не поперхнуться воздухом, и зачем-то поддерживает предположение. — Да, оставил детей с мамой и решил пройтись по памятным местам. Ёнджун, обхватив колени руками, поставил на них подбородок, мелко кивнув, мол, да, понял. — Детей? Сколько их? — всё же кисло поинтересовался старший. — Нет их, — заканчивает паясничать Бин, не выдерживая смотреть на такое грустное выражение лица. Ёнджун хмурится, поднимая на него более оживлённый взгляд. — Прости, — коротко хохочет младший, читая слишком явно выраженное непонимание на лице напротив, — просто ты так уверенно спросил про семью. Нет у меня никого. Только отец и мама. — Оу, — Ёнджун скривился, понимая свою ошибку, — прости, просто мама как-то попрекала меня тем, что у моих бывших друзей уже есть семья. Почему-то я подумал, что она о тебе. Субин обращает внимание совсем на другие слова. — Я никогда не был твоим «бывшим другом», хорошо? Нас просто разлучило время и обстоятельства. Они же и соединили вновь. Ёнджун сглотнул, прежде чем кивнуть. — А… в принципе как дела? Я даже не знаю, куда ты поступал, мы ведь на моем первом курсе перестали общаться. — Как я и говорил, пошел на юрфак, сейчас работаю в адвокатской конторе, — поясняет Субин, не особо заинтересованный в рассказе о своей скучной жизни. — Мне больше интересно, где ты сейчас, хён. — Наверное, твоя мама сказала, что я бросил универ? — Субин кивнул. — Не знаю, тогда думал, что не мог продолжать это дальше. Я так устал, и мысль о том, что это будет продолжаться всю жизнь, была невыносимой. Я метался около года по всяким подработкам и… в конце концов устроился тату-мастером. Субин окидывает взглядом разбросанные по разным частям тела рисунки и кивает. Вполне похоже на правду. — Скажи главное: тебе нравится? — задаёт вопрос младший, отчего-то чувствуя огромное облегчение, когда старший, широко улыбаясь, кивает. — Тогда всё было не зря. — Я открыл свою студию, — с еле скрываемой гордостью в голосе произносит Чхве. Субин смотрит на хёна, чуть приоткрыв рот от восхищения. Хочется сказать так много слов гордости, но ничего, кроме тихого «вау», больше не выходит. Однако неожиданно глаза Ёнджуна странно заблестели, и он поспешил опустить взгляд. — Ёнджун-хён? — тихонько зовёт Бин, думая, что сделал не так, раз старший так расстроился. Ёнджун шмыгнул носом и, неловко смеясь, вытер непрошенные соленые капельки с щек. — Прости за это, Бин-а, я уже забыл, каково это, когда в глазах дорогих людей читается гордость за меня, — поясняет свою минутную слабость он. Субину от этого горько. Он кладёт руку на согнутое колено, слегка поглаживая, чтобы выразить поддержку. И протягивает вторую руку с отставленным мизинцем. Во взгляде Ёнджуна читается вопрос. — Давай пообещаем, что больше не потеряем друг друга? — Я не хочу, чтобы ты делал это из жалости, я просто– У Субина сердце падает, кажется, куда-то в желудок. — Я чувствую к тебе много чувств, хён, и среди них нет места жалости. Просто позволь мне быть рядом. Занять… свое прошлое место. К чёрту. Он знал, что это будет так же тяжело, как и в далёкой юности. Быть рядом и тихо любить его. Однако видно невооружённым глазом, что хён нуждается в поддержке, и Субин не может её не предложить. Он переплетает их мизинцы и они сидят дальше в молчании. Субин разглядывает многочисленные татуировки. Привлекла его только одна: изображение человеческой руки и собачьей лапки, которые касаются друг друга. Так мило. — На другой ноге такая же, — говорит Ён, проследив траекторию взгляда, и поворачивает левую ногу так, чтобы Субин мог видеть. Однако рисунок не такой же: собачья лапка здесь темного цвета, а человеческая рука немного больше и к тому же на ее запястье прорисована красная нить. Субин в юности верил в красные нити и никогда не снимал с запястья. А его уже умерший от старости пёс был черного цвета. Теперь глаза щипало у младшего. — Они были одними из первых, которые я набил, — поясняет Джун, видя, что Субин всё прекрасно понял. — Я очень скучал по тебе, Субин-а. Черт. Он не будет глупо плакать перед хёном, но горло упрямо сдавливало. Знал бы Ёнджун, как скучал Субин, выжигающий любовь из своего сердца с каждым днём разлуки. И ведь он сам не спешил вернуть общение, потому что понимал, что так чувства к другу не угаснут. И, соответственно, Субин никогда не оправдает ожидания родителей и не женится на какой-нибудь очаровательной девушке. Сейчас Субин готов поклясться, что такого никогда не произойдёт. Если уж годы разлуки не выдворили из его сердца Чхве Ёнджуна, то сможет ли какой-то человек? Субин устал быть хорошим мальчиком. — Хён, — тихо зовёт он, чувствуя, что рыдания немного отступили от горла, — набьешь мне тату?

***

Всё это казалось сном. Он снова стоит на пороге дома Ёнджуна, пока тот воюет с ключами от калитки и, видимо, несколько заржавевшим замком. — Не переживай за родителей, я сейчас здесь один, — скромно улыбается Ён, отворяя дверь и пропуская младшего вперёд. Ох, лучше бы он этого не говорил. У Субина, кажется, временные пласты друг на друга наехали и слились в одно. Потому что чувствует он себя сейчас тем школьником, у которого сладкая дрожь гуляла по телу, когда он оставался с объектом своей симпатии наедине. А Субин, между прочим, стал взрослее, его желания стали смелее и откровеннее и теперь он уже не прогонял их, как что-то неправильное и греховное. — А родители где? — всё-таки решает поинтересоваться Субин. — Отправил их в отпуск, а сам вот остался тут с Дани. Должны послезавтра приехать, — он крутит ключи на указательном пальце, пока они поднимаются по лестнице к входной двери. Во рту пересыхает. — И потом в город? — Ёнджун согласно угукает. — Я в этот же день. Ён как-то хитро улыбается, пропуская Субина в дом первым. — Останешься на ночь? Или малышу нужно отпроситься у мамы? — дразнит он за прошлое. Субин останавливается в проходе и поворачивается к хёну лицом к лицу. Если замереть, то он сможет почувствовать его дыхание. Это будоражит. Но не об этом сейчас. — Нет, хён, теперь мы дружим по-взрослому. Я не буду отпрашиваться у мамы, — гордо шепчет он. Ёнджун очаровательно хихикает и щекочет кончиками пальцев под подбородком друга, будто бы он пёсик. — Дружить по-взрослому, говоришь? — наклоняясь к лицу спрашивает Ён и по-кошачьи наклоняет голову. — Тогда выпьешь со мной? — С удовольствием, — шепчет практически в самые губы Субин, и хён отстраняется, проходя глубже в прихожую и исчезая за углом. Интересная ситуация. Субин никогда ранее не замечал за хёном такого рода поддразниваний… Он на память идёт по направлению к кухне, где и находит Ёнджуна, ставящего на стол два бокала. Тот лишь мельком поднял на него взгляд, хмыкнув: — Малыш не передумал дружить по-взрослому? Субин готов поклясться, если этот хён продолжит… — Будь мы у меня, я бы предложил тебе выбор, но здесь есть только вино, — не дожидаясь ответа, возвращается к своему привычному тону старший. — Я пью всё, — коротко комментирует Субин и ловит на себе смеющийся взгляд исподлобья. — Так ты хочешь тату? И как давно? — интересуется он, вкручивая штопор в бутылку. Субин мог смотреть лишь на то, как напрягались его жилистые руки и не мог понять, хочет он оказаться над ним или под ним. — Примерно двадцать минут, — хмыкает младший. — Ого, уже так долго, — смеётся Ён. — Мой мастер вынуждает меня ждать, — облизываясь, произносит Субин. Было бы хорошо, если бы облизывался он на вино в руках старшего, а не на его руки. — Конечно, ты должен быть терпеливым, — елейно тянет старший, медленно прокручивая штопор. Ни капли вина ещё не попало в организм, да что уж говорить, даже бутылка ещё не открыта, а Субин чувствует себя опьянённым. В сознании все перемешалось. Сначала солёные воспоминания, затем сладко-горькая встреча, а сейчас… остро. Он практически наяву чувствует, как обожгло кончик языка, как пламенеет изнутри все его тело, как гоняющее расплавленную кровь сердце стучит всё сильнее о ребра. Немые до этого мгновения чувства обрели способность говорить и хотели напрямую продемонстрировать это ему, их виновнику, создателю. Субин чувствовал, как пока что безмолвно складывались его губы, как в сознании шелестел ворох нужных слов, как в лёгкие попадает непривычно большой объём воздуха. Как с губ срывается. — Почему ты бросил меня, хён? — совсем-совсем-совсем не то, что он хотел сказать. Не такими словами, не таким жалобным тоном, не с такой обидой в глазах. Господи, да, Субин был обижен. Все эти годы он уверял себя в том, что дружба не должна быть вечной, в том, что хён и без того принес в его жизнь много света, в том, что у этого был смысл, но… но все ведь заканчивается? Это ведь не грустно, это естественно. Как уверял себя Субин, глотая обиду и тоску. Она скатывалась вниз по гортани и уничтожалась вместе с желудочным соком. Так он себе говорил. Он же убедил себя, он поверил в это. Как и в то, что чувства к Чхве Ёнджуну уже в далёком прошлом. Сам Ёнджун же от неожиданности проливает немного красного вина на свои пальцы. Он замер, смотря на Субина глазами оленёнка в свете фар. — Прости… — Нет, ты прав, — с выдохом согласился Ёнджун, на мгновение прикрыв глаза. Он провёл пятерней по розовым волосам, видимо, так приводя мысли в порядок. — Я предал всё то, что было дорого нам, когда начал игнорировать тебя. Говорил, что из-за учебы, да. Отчасти. В меньшей части. Субин чувствовал себя песчаным замком, в то время как старший был ураганным ветром, что каждым словом-порывом по песчинке разрушает его. Что? Что он хочет сказать? — Это началось ещё задолго до, — резко осипшим голосом продолжал Ёнджун, поднося время от времени бокал к губам. — Просто тогда был более весомый и менее болезненный способ. У меня была причина, в которую ты поверил. Хён делиться алкоголем не планировал, видимо, потому Субин встал сам, чувствуя холодные мурашки, предвещающие что-то страшное. А если хён знал о его чувствах? И поэтому искал повод отстраниться? Субин поднимается со стула и огибает стол, становясь рядом со старшим. Они не отводили друг от друга напряжённых глаз. Отросшая пудровая челка упала Ёну на глаза, и Субину пришлось сжать руки в кулаки до глубоких полумесяцев от ногтей на мягкой коже ладони. Ёнджун делает один тяжёлый и громкий в установившейся тишине глоток терпкого вина, не потрудившись, облизав, убрать капли с розовых губ. Субин пытается смотреть только на глаза. Это не сложно — в его внешности очаровывало абсолютно всё. — Я… это эгоистично, но… я не хочу, чтобы ты пропадал, но если скажу, то тебе точно будет омерзительно мое общество. Субину знакомо это. Знаком страх быть омерзительным для своей… Да ну нет, он не может сказать что-то такое. Точно нет. Субин пытается вложить в голос всю свою уверенность, нежность и…любовь, наверное: — Не будет, хён. Что бы там ни было ты не будешь более омерзительным, чем я. Сказал и… сам не понял, зачем. Как ему теперь выкрутиться из этих слов, не озвучив то, что он когда-то считал мерзким? Ёнджун, кажется, до конца не осознает сказанное, может быть, даже не предполагает, что может таиться за этими словами. Он задумчиво кусает губу, рассматривая серьёзно-спокойное выражение лица напротив. — Я не могу сказать, — в конце концов выдыхает он, припадая губами к бокалу с вином. Отчаяние и сожаление в его взгляде бьют поддых. — А как-то по-другому ты можешь… сообщить? — предложил Субин, не уверенный, что дело именно в вербализации. Но Ёнджун кивает. И ничего не делает. Разглядывает его лицо так пристально, будто бы хочет выжечь образ на сетчатке глаза. Он, наверное, хочет написать, раз не может сказать? Так ведь? Тогда Субину стоит найти… — Это будет стократ омерзительнее для тебя, чем словами, но я не могу противиться этому эгоизму, — едва различимо бормочет старший, так, что Субину пришлось на пару секунд зависнуть, чтобы разобрать смыслы в этом потоке речи. Ёнджун этой заминкой пользуется со всем возможным отчаянием и решительностью. Такой он не испытывал, даже когда бросал универ, когда бил первую татуировку, когда…. Никогда он не был в настолько решительном отчаянии как сейчас. Приходится привстать на носочки, чтобы дотянуться до вымахавшего младшего и осторожно коснуться приоткрытых губ. На первой секунде трепетно, сдерживая то самое отчаяние, что кипело, что копилось годами, что говорило ему искусать до крови Чхве Субина, виновника его страданий. Субину кажется, что он умер, пьян или в бреду. В конце концов он действительно не может поверить, что из-за шока пропустил момент, когда губы его первой и единственной любви впервые коснулись его собственных. Ёнджуну казалось, что время по какой-то причине остановилось. Иначе он не понимает, почему до сих пор Субин не оттолкнул его, почему не накричал, не сказал, какой Ён омерзительный и неправильный. Он ждёт этого, ждёт, пока сам Бин оттолкнёт его, потому что Чхве Ёнджун слишком жаден в своем эгоизме. Чувствует себя глубоко вдыхающим воздух смертником, лежащим под поднявшимся в воздух топором. Вот сейчас. Ещё буквально секунда и прекратится все. И жизнь, и воздух, и мучительный страх конца. Ёнджун не выдерживает ожидания, как и не выдерживает бездействия, поэтому отстраняется сам, резко, собрав все силы в это действие. Со страхом взглянув в глаза Субина, он даже не успел осознать правящую на его лице эмоцию, как был притянут за затылок обратно. И, наверное, топор всё-таки коснулся его шеи, Енджун всё-таки умер и за какие-то невероятные заслуги оказался в Раю, где его губы сминают страстно и горячо, где вместе с тем его ласково гладят по волосам и почти целомудренно водят руками по линии позвоночника. В Раю, где его целует его первая любовь. Та самая — запретная, неправильная, греховная. Как чёртово яблоко. И если Ёнджуну ещё хватает мыслительных способностей на какую-то подсознательную образность и ассоциативность, то Субин растворялся во внутренней тишине, в покое, в горячем умиротворении. Каждая клеточка его тела наполнялась теплом и, кажется, лопалась от его переизбытка, размазывая по телу волны полыхающего жара. Ему было хорошо, ни единого звука или движения мысли — даже внутренние ангелы и демоны смолкли, наблюдая за происходящим. Оставив последний, смакующий поцелуй, отрывается Ёнджун, как тот, кому, наверное, нужны были слова, объяснения и доказательства, что всё-таки жив. — Зачем ты…не говори, что из… — Да, хён, конечно, из жалости, — пока не понятно, в какую именно часть космоса улетел Субин за эти несколько секунд, но тут было понятно, что скажет старший ещё до того, как он сам успевал сформулировать мысль у себя в голове. — Опусти взгляд ниже, и ты увидишь, насколько мне жаль, — глаза младшего потемнели полностью, взгляд заострился настолько, что Ёнджун практически ощущал лезвие около своего горла. В очередной раз. Старший взгляд опускает больше автоматически, чем преднамеренно. Можно было и в словах увидеть этот намёк, а ещё издевку. А ещё и предложение. И Ёнджун смотрит на явный бугорок в районе ширинки. И сглатывает ненароком. Достаточно громко, чтобы в повисшей тишине Субин это услышал. — Тогда ты хочешь сказать, что… — не поднимая взгляд выше, выдавливает из себя Ён, то и дело сглатывая поступающую слюну. — Что был влюблён в тебя с подросткового возраста, но каждый чертов день убеждал себя, что это неправильно, мы друзья, и я должен подавлять это, чтобы не потерять тебя и не загубить себя и свою семью. Субин, может, и не хотел этого, но его голос звучал обвиняюще. Конечно, он не имел в виду Ёнджуна, наоборот, винил что угодно — себя за трусость, семью за навязывание лживых ценностей, общество за жестокость, — но только не Ёна. Но старший существовал на уровне сигналов. Самый привычный за последние годы был обвинительным. Чхве Ёнджун обвинялся в том, что он плохой сын, что он позор семьи, что он не заслужил быть гордостью, в то время как отцу и матери хотелось гордиться им. Обвинялся в чём угодно и кем угодно. И вот сейчас. Даже Субином. Голова старшего обессиленно опускается на грудь с громким выдохом. Глаза щипало и пекло, но нет, он не будет плакать. Не умеет. Ведь когда-то ему внушали, что он не должен плакать — он мужчина. Субин подходит ближе, закрывая своими широкими плечами обзор на отчий дом. Прижимает голову Ёна к груди и молча гладит по волосам, как бы говоря, что он рядом, его жилетка рядом, и хён может поплакать, если вдруг захочет. Но Ёнджун лишь сухо всхлипывает, отдавая свое сознание во власть истерике лишь наполовину. — Ты такой смелый, хён, — тихо говорит Субин практически на ухо, чтобы эти слова остались только между ними, — я бы никогда не смог этого сделать. Ничего из того, что сделал за это время ты. Ты сейчас спас нас, хён. — Я ещё не сказал, — тихо протестует старший, — я так хотел, так давно хотел сказать, что люблю тебя. Ёнджун, может, и хотел бы сказать это, глядя в глаза, уверенно и проникновенно, но выходит лишь сдавленный хрип, отчаянный и беспомощный. И ощущался он так, будто Ён со скрипом раскрыл свои ребра, подобно старым дверцам какого-нибудь сундука, и оставил сердце обнаженным перед темнотой и неизвестностью. — Я тоже, хён, я тоже тебя люблю. Несмотря и вопреки. И тёплые слезы всё-таки пропитывают футболку.

***

Остаток вечера просидели в обнимку, не позволяя телам даже на мгновение потерять хоть какой-то контакт. Разговаривали много, переходя от сожалений об утерянных годах до шуток о совместной юности. Перебирали кассеты со старыми анимэ и фильмами, которые раньше казались взрослыми и непонятными. Листали личные альбомы, где их совместных фотографий было в разы больше, чем фотографий с другими друзьями или семьёй. Ёнджун даже показал свой дневник, где посвященные Субину страницы были помечены засохшими капельками слёз. Младший и сам едва ли не обновил блеклые пятна новыми, пока читал написанное аккуратным почерком отчаяние. Ёнджун обнимал его со спины и лишь коротко бросал взгляд на страницы, убеждая себя в том, что эти чувства уже в далёком прошлом, они для него сейчас нерелевантны. В отличие от Субина. Ему было важно знать, что чувствовал хён в те годы. И, признаться честно, было тоскливо от того, что они страдали одинаково. Будто кто-то насмешливый дал им взаимные чувства и идентичные страхи, однотипное воспитание и ценности. Но это не было глупо, нет. Возможно, им нужно было это расставание, им нужна была эта закостенелая боль, чтобы вырасти, переступить через все навязанные понятия правильного и неправильного и заново поставить их для себя с оглядкой на собственное мышление, осознать дороги жизни в собственных руках, а не в чьих-то других. Субин раньше старался не думать, что его хён, его друг сможет ответить на эти чувства. Но если всё-таки и мечтал об этом, то все равно приходил к страданию, мечты обманчивой тропой вели его к мысли о том, что ему придется выбирать. Ёнджун или родители. Первое, несмелое, но такое чертовски сильное чувство или стабильная, уверенная любовь и благодарность к родителям. Субин понимает, что так было нужно, но менее больно от этого не становится. «Почему я это чувствую? Почему именно к нему, ведь вокруг меня так много красивых, умных и талантливых девочек. Я устал бороться с этим, но я не могу это закончить». «Родители так много говорят о Боге. Если он действительно такой хороший, почему не может дать людям самое простое — взаимную любовь?». «Я бы так хотел, чтобы ты полюбил меня». «Мне так обидно за то, что эти чувства навсегда останутся только со мной. Мне так обидно, что ты никогда не узнаешь. Я бы хотел, чтобы ты знал, как сильно влияешь на меня». «Чем я заслужил это?». Субин поднимает глаза к потолку в попытке залить обратно непрошенные слёзы. Пропускает ещё с десяток страниц и листает до самых последних записей. «Я придумал, как закончить это наименее болезненным способом». «Жаль, что не у всех историй хороший финал». «Сегодня я поплачу из-за тебя в последний раз». «Спасибо и прости». Последняя запись. Больше Ёнджун в этот дневник ничего не писал и, по его словам, даже никогда больше не открывал. Горячие слёзы всё-таки брызнули из глаз. Слишком много чувств он испытал в сердце, чтобы оно сдерживало их в себе. Субин поворачивается в объятиях и утыкается Ёнджуну куда-то в изгиб плеча и шеи, позволяя слезам позорно пропитывать ворот его футболки. Ёнджун готов обнимать и гладить младшего по волосам столько, сколько потребуется, пока он не переборет этот поток чувств. Все, что ему осталось — повторять: — Это в прошлом. Сейчас мы рядом. Субин отстраняется немного и, не вытирая слез, протягивает ему руку с оттопыренным мизинцем. — Обещание? — зачем-то уточняет Ёнджун, хотя прекрасно знает значение этого жеста. — Если ты все ещё чувствуешь то же самое, то… Субин говорит хрипло, едва ли выдавливает слова из-за сковавшего горло обруча, однако сказать мысль не успевает — Ёнджун с теплой улыбкой соединяет их мизинцы, отвечая тем самым на все вопросы и обещания. — Судьба дала нам ещё одну попытку, — не задумываясь особо над словами, комментирует Ён. Субину не до абстракций судьбы, жизни и всему подобному. У него остывают слезы на щеках и сердце щемит так сильно, будто сейчас он доживает свой последний момент. — Поцелуешь меня ещё раз? — несмело просит Субин. Но за поцелуем тянется сам после того, как видит теплый блеск глаз напротив. Трепетно касается теплых губ, все ещё с привкусом вина, и падает вместе с ним на подушки, целуясь долго и нежно, с расчетом на то, что у них теперь впереди не только вся ночь, но и целая жизнь, в которой больше нет места чужим жизненным установкам.

***

Наверное, справедливо сказать, что нежно целовались и обнимались весь остаток ночи, изредка проваливаясь в поверхностный сон и просыпаясь снова в отчаянном страхе потерять друг друга. В такие моменты жались телами ещё крепче, как новорожденные котята, слепо находили губы друг друга и оставляли на них множественные трепетные поцелуи, пока сон не утягивал сознание обратно в свои тиски. Субин уходит с уверенными лучами рассвета, взяв у Ёнджуна новый номер телефона и договорившись поехать вечером в город вместе.

***

— Ты загулялся, — ехидничает мама, как только Бин тихонечко затворил за собой входную дверь. Он лишь прикрывает устало глаза, осознавая, что время оправданий настало раньше, чем он себе представлял. Да, ему уже не пятнадцать, в этом нет такой уж необходимости, но банальное мамино любопытство все время было тяжёлой проблемой. — Ага, дочь Хванов навещал, — сарказмит сын настолько очевидно, что даже нечуткая к интонациям мама улавливает смысл. Субин инстинктивно топает к холодильнику, потому что внезапно осознаёт, что в последний раз ел в обед прошлого дня, а потом случился Ёнджун и там уже было не до мыслей о желудке. Нос уловил аромат омлета, потому маршрут с конечной точкой «холодильник», перестроился на плиту. Он и забыл, как прикольно жить с мамой, которая готовит по утрам. Ну и настырно стоит над душой. — Да вот встретил кое-кого, вот и заговорились. Он оборачивается уже с полной тарелкой еды, когда от мамы все же прилетает полу-сердитое «ну и кого же?». Видимо, очень уж она хотела, чтобы это была дочь Хванов. — Старого друга, с которым как-то потеряли общение. Представляешь, у него сейчас свой бизнес и, судя по всему, довольно успешный, раз он смог отправить родителей в отпуск за свой счёт. Я вот пока что так не могу, — Субин смеётся внутренне, пока рассказывает это и улавливает заинтересованный взгляд мамы. Это она пока не знает, о ком речь. — И правда, достойно. Стремись к этому, — важно кивает она, присаживаясь за стол. — А что за бизнес? Субин поднимает взгляд к потолку и делает вид, что припоминает ответ, хотя и имя этого человека, и его любимое дело вертелись на кончике языка. — Не помню точно, что-то из сферы услуг. У него свой салон, — снова уклончиво и снова заинтересованный взгляд. Мама снова кивает уважительно. — Это хорошо, он молодец. А…про кого мы говорим-то? — Про Чхве Ёнджуна, — быстро отвечает Бин, нежно похлопывая маму по спине, после того как она давится чаем. — Субин! Что я тебе сказала про… — начинает она, но Субин так-то адвокат, на него повышение голоса уже не оказывает никакого давления. — Если я правильно запомнил, то ты сказала, что уважаешь его и мне надо стремиться к такому, — деланно незаинтересованно говорит Субин. Сухими фактами. — Но я не знала, что это он! — То, что этот успешный человек — Чхве Ёнджун, не делает его менее успешным! — он не выдерживает, в голосе всё-таки появляется злость. — Ты придумала себе какое-то осуждение и сидишь с ним, не замечая, как много этот человек сделал. По ней видно, что она хочет спорить, но сдерживает себя изо всех сил, не желая портить отношения с сыном, который и без того навещает ее достаточно редко, упахиваясь на работе. Она лишь вздыхает тяжело и смотрит на Субина со смесью смирения и грусти. — В конце концов вы всегда были неделимые. Было бы странно, если бы эта дружба так и осталась где-то в прошлом. Субин позволяет себе немного улыбнуться. Даже она это понимает.

***

Казалось бы, между ними все предельно ясно: чувства озвучены сразу, даже в некоторой степени поспешно, но не ошибочно, контакт налажен, но все ещё было невыносимо страшно каждый раз, когда в чате повисает молчание. Ненадолго, да, но чувства Субина невероятно ранимые. Он хочет как можно быстрее снова встретиться с Ёнджуном, снова обнять, поцеловать. Знать, что он никуда не пропадет. Кажется, что старший то ли на каком-то инстинктивном уровне ощущал потребность Субина в перманентном общении, то ли чувствовал дополнительную вину за то, что именно он был инициатором потери их дружбы. Ёнджун был болтливым, он рассказывал всё, начиная со сна, который снился ему сегодня ночью, во сколько он завтракал и сколько сегодня клиентов. Присылал ему даже свои селфи с игривым «не скучай~», когда уходил работать, пропадая на несколько часов кряду. Из забавных фото было селфи с двумя другими людьми. Например, рядом с ним на фото недовольную рожицу корчил длинноволосый парень. Ёнджун подписывал это как «это Бомгю, администратор и пирсер, он каждый день своей жизни не уважает меня и рискует нарваться на штрафы». Ещё фото было с сероволосым парнем. И опять подпись: «Это Тэхён, второй тату мастер. Я делаю вид, что не знаю о том, что они с Бомгю трахаются». Субин похихикал с этого. Так мило, что он делится сплетнями о своих друзьях. Последнее совместное фото было с совсем юным даже на вид парнем. Подпись более информативная: «Это Хюнин Кай, работает у меня на полставки админом после школы. Не знаю, зачем его взял. Думаю, чтобы побольше давать Бомгю выходных и поменьше его видеть. Правда большую часть времени я помогаю мелкому делать домашку по химии, поэтому Тэхён и Бомгю называют его моим сыном. Надеюсь, ты не бросишь меня из-за сына». Субин же отправил в ответ только одно совместное фото с Сынгваном, подписав его: «Это Сынгван-хён, мой начальник, вместо премии он кормит меня мандаринами». Болтал Ёнджун много, но Субин все равно больше всего на свете ждал конца недели, когда он сможет, наконец, вырваться с работы и увидеться с хёном.

***

— Субин? — глаза Ёнджуна мило округлились, когда после ожидаемого звона китайского колокольчика, в холле студии появился его… его кто? Ладно, он только сделал вид, что удивлён. На самом же деле Бомгю, администратор студии, ещё в начале недели предупредил о том, что у него в вечер пятницы подозрительно настойчивый клиент, который отвергает любые другие даты и других мастеров. Ясное дело, Ён сначала напрягся, но когда услышал имя, то выдохнул в это же мгновение, утешив Бомгю тем, что он в вечер пятницы может уйти с работы пораньше. Тот лишь хитро на него посмотрел, но задавать вопросов не стал. Пока что. — Я записан на самый поздний сеанс к мастеру Чхве, — вежливо кланяется младший, едва ли сдерживая улыбку. Ёнджун сам не замечает, как кокетливо заправляет прядь волос за ухо, заставляя висячие серьги завораживающе покачиваться. — Верно, есть такая, — пародируя своего администратора, важно кивает, листая пустые страницы блокнота чисто для видимости. Субин прыскает и огибает стойку, притягивая обомлевшего старшего в короткие приветственные объятия. — Время идёт, а что-то не меняется, — игриво поглаживая пушистый белый свитер, смеётся Ёнджун. Видимо, сегодняшний вечер достаточно прохладный для лета. — М? — От тебя всё так же пахнет ирисками, — продолжает посмеиваться Ён. — Такое говорил мне только ты, — слабо протестует Субин. У него нет никакого аромата, который мог бы напоминать ириски. — А я та-а-к раньше любил ириски, — с намеком тянет Джун. — А твоя мама ненавидела их, — напоминает Бин. — Ага, — легко соглашается старший, — потому что они вырывают пломбы. Они стоят какое-то время, обдумывая слова, а потом одновременно прыскают. — Метафорично? — спрашивает старший. — Вполне, — важно соглашается Субин, — но должен признать, что больше меня поразило название студии. Ёнджун на мгновение выпадает из реальности, реально пытаясь вспомнить, как именно называется его собственная студия. А потом фыркает и хохочет, потому что понимает — Субин лучше всех поймет смысл её названия. А красные буквы над входом складывались в ироничное «I'm sorry, Mum». Ну и чуть ниже скромное «tattoo studio». Ёнджун хохочет ровно до тех пор, пока не замечает в руках у Субина пакет. Потом уже его рецепторы, которые почему-то были нацелены на тонкий аромат ирисок, но не на более густые запахи, уловил наличие еды в этом самом пакете. А взгляд — очертание чего-то продолговатого, очевидно, это бутылка вина или шампанского. — Я едой плату не принимаю, — шутит Ён, перемещая взгляд с пакета на розовеющего Субина. — Это не плата, так, маленький презент, — игнорируя растекающееся по щекам смущение, возражает Субин. — Наверное, ты немного перепутал сеанс и свидание, — игриво подкалывает его старший, и Субин театрально опускает голову на грудь, делая вид, что действительно удручен своей ошибкой. — Они оба начинаются на «с», любой бы спутал, — вяло оправдывается он. Ёнджун хихикает и, кладя руку младшему на спину, направляет его в комнату для персонала. Сам же возвращается, чтобы запереть дверь и перевернуть табличку на «закрыто».

***

— Я не отвечал на его настойчивые признания в любви, наоборот, сказал, что у меня есть человек, который мне очень нравится, — увлеченно рассказывал Ёнджун о недавнем околорабочем случае. — А потом Бомгю, наш админ, показал мне сообщение в аккаунте студии, где этот человек спрашивает про сеанс тату. Притом уточняет, что хочет тату на анусе. Субин кривится от одного только представления. — Я Гю объяснил ситуацию, хотя он и без меня сказал тому челу, что мы такое не делаем. — Правда не делаете? — то ли искренне, то ли шутливо удивляется Субин. Смеявшийся до этого Ёнджун замирает, во все глаза смотря на младшего. — Погоди… А ты где тату хотел? — шепот трагичный, в глазах — ужасающее осознание, только губы изгибаются в попытках сдержать улыбку. Дурак. — Вообще-то, — обиженным тоном начинает Субин и старший уже приподнимает брови в ожидании шутки, но шутки не будет, обвинения продолжаются, — я хотел сделать романтичный настрой, чтобы поговорить об этом, а ты… сбил все своими рассказами про тату на анусе. — Да ты вообще представляешь, насколько ебанутым надо быть, чтобы это сделать! Я не говорю про то, насколько это больно, я про… — он встречается с тяжёлым взглядом Субина. — Ладно, прости, я заткнулся, я романтичен как никогда! «Быть романтичным» на языке Чхве Ёнджуна — видимо, сесть ровно, сложить руки на коленях и построить выражение лица отличника, впитывающего каждое слово учителя. Если невыносимость этого хёна раньше была где-то на стартовом уровне и его вполне можно было сдерживать, то сейчас, видимо с возрастом, он дал себе полную свободу, позволяя себе дурачиться и вести себя более по-детски, чем в детстве. Субин находил это очаровательным. Если бы старший не испортил им обоим настрой. — Не сработало? — невинно хлопая глазами, поинтересовался Ёнджун. — Если для тебя быть романтичным — играть хорошего мальчика, то… — А ты хочешь, чтобы с тобой я был плохим? Невыносим, честно. Ёнджун хохочет рядом с ним на диване. Да, атмосфера до этого была достаточно интимной — тусклое освещение, играющее бликами в бокалах вина, вкусный поздний ужин и какое-то волнующие осознание того, что они здесь совершенно одни. — Хорошо, сейчас я всё исправлю, — весело лепечет Ён, и Субин уже готовится к очередным невыносимостям с его стороны, но… Но он опрокидывает в себя остатки вина в бокале и как-то слишком резво перекидывает ногу через бедра Субина, который опешил, но руки на талию старшего положил на чистом автоматизме. Ладно, игры с температурой — видимо, стихия Чхве Ёнджуна. Он может как сбросить градус страсти, так и возвысить его до пределов вулканического жерла. Как сейчас, например. Теплые кончики пальцев настойчиво приподнимают его подбородок, удерживая в таком положении. Субин хочет поймать ёнджунов взгляд, но никак не может этого сделать: старший со всей серьезность прощупывал взглядом каждый миллиметр его лица, особенно уделяя внимание губам, которые, приоткрывшись, каждую секунду ожидая прикосновения к ним. Но старший дарит ему сначала целомудренные эскимосские поцелуи, касаясь своим кончиком носа его, показывая тем самым всю свою нежность. А потом уже, снова приподнимая подбородок выше, дарит желанное прикосновение губ, правда… Субин удивлённо и рефлекторно сглатывает попавшую на язык жидкость и только потом понимает, что это были те самые остатки вина в начале. — I like being bad, — размазывая капельки между их губами, шепчет Ёнджун. Субину с этим глотком передается что-то невыносимое. Наверное, это называют игривостью. — Это по-твоему being bad? — насмешливо произносит Бин, ласково заправляя розовые пряди Ёнджуна ему за ухо. — Это просто моего хорошего, прилежного мальчика мама в детстве научила делиться. Ведь так? В глазах напротив не то что пламя, там полыхает адское пламя. Губы трогает дьявольская улыбка. — Ну раз так, давай я сделаю то, за что моя мама меня бы прокляла. Субин всегда считал, что знает темп реакций своего тела, знает, что не является легковозбудимым, ему приходится медленно разжигать себя, чтобы страсть равномерно охватила его сознание, но не сейчас. Жар, с которым Ёнджун касался его губ, то трепетно, то жадно и несдержанно поглощал его полностью. Субин готов дать руку на отсечение, что чувствует огненную волну во всех местах, где их тела мало-мальски соприкасаются. Если Ёнджун — стихийное пламя, то Субин, очевидно, сухая трава, которая вспыхивает мгновенно от одного прикосновения. Руки старшего смело блуждали сначала по одежде, а потом проворно пробрались под неё. И Субина размазало. И даже не столько ощущение горячих ладоней на теле, сколько осознание того, чьи эти ладони, чьи губы и взгляды. Субин не сдерживается и сам, впервые касаясь губами других участков тела, впервые проходится по бархатной коже шеи, слегка цепляет зубами кадык и равно вдыхает какой-то совершенно дурманящий мягкий аромат, исходящий от его кожи. — Думаю, тут есть кое-что лишнее, — на выдохе выпаливает старший. — Мне выйти? — не задумываясь, шутит Субин, недовольный тем, что его губы отстранили от желанного тела. — Одежда, дурак, — коротко смеётся и самостоятельно снимает с Субина очаровательный, но не нужный никому из них сейчас пушистый белый свитер. Младший проделывает те же махинации с рубашкой Ёна, разумно не тратя время на расстегивание пуговиц и просто снимая ее через голову. Бин на время подвисает, разглядывая многочисленные рисунки на медовой коже. Кажется, что Ёнджун, забросив тот дневник, перенес его на свое тело, заполняя его многочисленными рисунками и надписями. Одна из них особенно привлекла внимание Субина: с левой стороны груди, прямо на сердце. «Время лечит». Младший аккуратно оглаживает выжженные на коже буквы кончиками пальцев и проговаривает ещё раз. — Это первое мое тату, — поясняет Ён и трепетно обхватывает лицо Субина ладонями, — эй, давай без грустного лица? Мы это уже прошли, оно больше никогда не повторится. Прошлое, понимаешь? Субин понимает, да, но каждый раз чувствует по этому поводу слишком много. Ведь эта короткая надпись, тату с лапкой и рукой, дневниковые записи — все это показывает то, как сильно Ён любил его все эти годы. Все это заставляет тосковать. Потому что Субин жадный, он не может свыкнуться с мыслью, что всю эту любовь они могли разделять уже долгие годы. Они были бы счастливы, они бы никогда не знали этой разлуки, они бы продолжали быть неделимыми. Ёнджун понимал, о чем молчит его возлюбленный, он сам мучался от тех же мыслей, но предпочитал смотреть в будущее, их безоблачное, утопичное, совместное будущее. — Лучше опусти взгляд ниже, примерно на сантиметр, — хитро щурясь, командует Ён. Субин слушается, перестает облюбовывать надпись взглядом и натыкается на очень даже заметный металлический блеск. Давится воздухом, когда его нейроны наконец берут себя в руки и идентифицируют назначение металла, его местоположение и функцию. Ёнджун бы умилился такой зависающей реакции, но собственное горящее тело желает подтолкнуть Субина хоть к каким-нибудь действиям. — У тебя отключилось тактильное познание мира? Субин отрицательно качает головой и все также завороженно тянется к проколотым соскам. Одно только это осторожное прикосновение заставляет Ёнджуна глухо простонать. — Самое красивое, что я когда-либо слышал, — коротко комментирует Субин и оставляет на губах старшего раскаленный поцелуй, вместе с тем прокручивая чувствительные соски сильнее. Ён выгибается так сильно, запрокидывает голову так, что Бин видит только его подбородок и линию челюсти. — Чхве Субин, клянусь, если ещё хоть секунду я пробуду в штана- — Понял-понял, — опять в губы шепчет Субин и расстегивает ремень на поясе его брюк. Но чтобы снять одежду, приходится отстраниться, что обоим крайне не нравится, потому они тут слипаются вновь и уже совершенно обнаженные падают на диван, размашисто оглаживая руками все доступные участки кожи друг друга. Намеренно избегают разве что одного места, которое требует внимания больше всего. И делают это вроде как не из-за смущения, наоборот, оттягивают момент, играются, дразнят друг друга, гадая, кто же сорвется первый. Но в один момент раздается звонкий шлепок, затем — протяжный стон, который срывает Субину тормоза, и он нависает над распластавшимся на черном диване Ёнджуном. — У тебя… — хотел было спросить он, как баночка со смазкой оказывается настойчиво впихнута ему в руку. Младший долго смотрит на возлюбленного под собой. — Что? — округляет глаза Ёнджун, — не говори, что ты не планировал. Правда, нет? Ох, мой хороший мальчик, ты сначала хотел провести несколько свиданий, да? Субин только кусает старшего за бедро исключительно в воспитательных целях, и его уши ловят очередной эстетический оргазм от протяжного стона. Сам Субин тем временем распаковывал карамельную смазку, пока старший окидывал взглядом его фигуру, буквально облизывая все тело глазами. Да что уж, он и не только глазами успел это сделать. — А ты… достаточно большой, — комментирует Джун, прикусывая губу. Знал бы Субин, насколько похотливая часть его хочет прямо сейчас встать на колени и грязно отсосать, но он пытается усмирить себя тем, что он еще не раз это сделает. А сегодня невтерпеж ощутить этот член в себе. И пальцы. О боги, да. Сначала вот это, а потом уже все остальное. — Ам…хён, ты хочешь быть снизу? Или все-таки я… — вдруг неловко спросил Бин. Как мило. — А ты вовремя об этом подумал, — хохотнул Ёнджун, отмечая, что он уже лежит раздвинув ноги и едва ли не скулит от желания, — я, сегодня я, Бини. Субин лишь кивает, едва ли находя в себе силы отвести от Ёнджуна взгляд. Он выглядел как произведение искусства, но Бин немного не в музее, а Джун немного не картина, на которой висит строгое «руками не трогать», наоборот, старший нуждается в его прикосновениях и ласках и всем своим видом это показывает, постоянно притягивая его ближе к себе. И Субин склоняется к его телу, целуя каждый рисунок на его торсе, ведя языком по их контуру и неожиданно даже для себя кусаясь. Исполнил даже потаенное желание Ёна и на несколько коротких моментов обхватил алеющую головку аккуратного члена, лаская ее языком и перекатывая за нежные стенки щёк. Но Ёнджун очень уж настойчиво отстранил его от столь увлекательного занятия и посмотрел уж слишком умоляющим взглядом, заставляющим признать, что разогревая в руках смазку Субин немного увлекся хёном, его телом и звуками, которые он издавал, что забыл про нее. Когда легко входит один, а потом и второй палец Ёнджун начинает откровенно ржать, сквозь смех комментируя: — У тебя такое лицо, будто ты дискриминант в уме считаешь. Вместо ответа Субин просто сгибает уже вошедшие два пальца, и не готового к такому повороту Ёнджуна подкидывает на диване. — О, вижу, что посчитал правильно, — все же поддерживает шутку Субин, но Ёнджун уже не смеётся и вряд ли на его слова вообще внимание обращает, только шепчет смазанное «ещё, ещё, ещё». И кто такой Субин, чтобы отказывать? Он гладит комок нервов усиленней, добавляя ещё палец и распаляя старшего ещё и ощущением растянутости. Сам же трепетно ловит вздохи-постанывания и небрежно оставляет поцелуи по разным частям тела. Когда стоны сменяются дрожью и обвиняющим «я кончу от пальцев, если ты продолжишь в том же духе», Субин отстраняется. Ёнджуну хватило короткой передышки из-за отвлекшегося на презервативы младшего, чтобы найти в себе силы и снова усадить того на диван. Субин только и успевает поймать своего проворного хёна, который со своей прытью чуть их обоих на пол не спихнул. — Я присяду? — мурлычет старший, снова перекидывая ногу через бедра Субина. — Все последующие разы я буду брать с тебя обет молчания, — обещает Субин, еле сдерживая свои бедра, чтобы рефлекторно не толкнуться внутрь раньше, чем того решит Джун. — Не выпендривайся, тебе нравится, — дразнится Ён в самые губы и наконец медленно опускается на член, позволяя своим стонам быть наиболее громкими и протяжными. Субин еле-еле держит глаза открытыми просто для того, чтобы видеть, как в наслаждении закатываются глаза Ёнджуна, как он облизывает пересохшие губы, поднимаясь и опускаясь все менее плавно, позволяя себе быть резким и несдержанным. Руки Ёнджуна цепко путаются в темных волосах Субина, то и дело притягивая его таким образом к себе и мокро и развязно целуя. Субин же не мог прекратить гладить линию его талии, бедра и точно уж не мог лишить себя удовольствия и перестать прикусывать покрасневшие соски. В момент когда Субин замечает, как сильно подрагивают бедра старшего, он меняет их местами, снова нависая над потерявшемся в ощущениях возлюбленным. Чувствует, что им обоим осталось немного, поэтому делает всего несколько особенно сильных и размашистых фрикций, которые и доводят их обоих до последних уже хриплых стонов и звёздочек перед глазами. Неизвестно, сколько времени прошло с момента, как оргазм накрыл их с головой, но очнулся Субин от нежных проглаживаний по спине ленивых поцелуев куда-то в спутанные волосы. — Оцените работу мастера от 1 до 10, — просит Ён, когда Субин приподнимается на локтях и встречается с ним взглядом. — 9, слишком мало болтал во время секса, — хрипит Субин. — Давай, если я скажу факт, который ты не знал, ты поставишь 10 баллов, — торгуется Ёнджун. Субин только лениво кивает, приводя их обоих в порядок и не понимая, откуда у хёна ещё столько энергии. — Первые анальные пробки были придуманы медведями, — тоном ведущего «animal planet» извещает его старший. Субин давится. Он, может, хотел нежностей и признаний в любви после их первого секса. Но его сердце выбрало вот этого вот, говорящего про медведей и анальные пробки. — Это нужно им во время зимней спячки для защиты от… — Окей, я понял, мастер Чхве, ставлю Вам все 11 из 10, — в панике свёл на нет эту тему Субин, в который раз заставив Ёнджуна захихикать. — Добавлю ещё сто баллов за объятия и признания в любви. Ёнджун раскрывает объятья, приглашая в них Субина, который отстранился, чтобы поискать какой-нибудь плед. Удивительно, но нашел. — Сначала всё-таки скажи, где ты хочешь тату, — настаивает старший уже чуть более серьезно. Субин зевает и бормочет сонно: — Поцелуй меня там, где хочешь мне его набить. Со стороны Ёнджуна раздается лишь озадаченное молчание. — Бини, я не могу забить все твое тело, ты в курсе? — елейно тянет Ёнджун, терроризируя щеки Субина. Однако все же серьезно над этим задумывается. Настолько серьезно, насколько способен на это его ускользающий в сон разум. Он пододвигается ближе в объятьях Субина и оставляет нежный поцелуй на левой стороне груди, чувствуя губами гулкое биение сердца. — Здесь, — шепчет и проваливается в сон. Они тихонько дремлят до самого обеда, не замечая, как заглядывают к ним Тэхен и Бомгю, вздыхают из-за невозможности попить кофе и разбредаются по своим местам, договорившись прижать своего друга и начальника к стенке, чтобы выведать все очевидно грязные подробности предыдущего вечера. А пока они — наконец-то — снова спят в обнимку, предпочитая не думать о последующих трудностях и объяснениях с родителями. Это будет потом. Сейчас они вместе и будущее уже никогда не будет таким же страшным и одиноким, как раньше.