Восемь

У него неприятно ноет в голове, а вокруг всё расплывается непонятными пятнами в кругах шума и вспышек. Всё было не так плохо, но надежду на лучшее он, кажется, потерял уже давно, когда начал зарабатывать деньги таким способом. Он бросил универ, перед этим подавая надежду на отличную учёбу и даже красный диплом, но потом неприятное ощущение чего-то не того проглотило его, прямо сожрало после двух недель странных мучительных раздумий в голове о настоящем предназначении и мечте, как в диснеевских мультиках, но всё оказалось не так просто — путь, который вёл прямиком к мечте, был закрыт перед ним на все возможные двери с замками, не дав шанса даже протиснуться, хотя бы посмотреть сквозь приоткрытую щёлочку. Осознание того, что он не типичный офисный юрист с шаблонными запросами и требованиями очень даже радовало, но не надолго, потому что сквозь сознание пришёл здравый смысл, на пару с неприятным вкусом крови во рту, раздробленной почти в ничто губой, что висела будто не часть от его тела. — Мин Юнги! — закричал голос около него, совсем рядом, когда он повернул голову, смотря на небольшую толпу кричащих людей, а сзади него лежал полуживой парень на вид чуть старше его самого, — Поздравляю! Юнги не до конца мог понять, что происходит это в действительности или всего лишь выдуманные фантазии от нехватки денег даже на дешёвый рамён и арендную плату за комнату в общежитие, но когда хрустящие, конечно же, немного помятые купюры ощутились весомостью в его руках, всё стало настоящим. И его сегодняшний ужин, который будет невероятно вкусным не из-за изысков, а голода, и истекающий кровью парень, которого утаскивали подальше от импровизированного ринга из лужи крови. Четыре года назад Юнги заработал свои первые деньги на подпольных боях без правил, теперь он был более, чем уважаем в тесных кругах, ощущая себя лошадью, на которую ставили все, чувствуя лёгкие деньги и наживу. У Юнги было всё не так просто несмотря на телосложение, что пришло в норму после первого же боя, уродовать, а иногда доводить людей до больничной койки, а после и до инвалидного кресла было не самым простым в его жизни, поэтому непонятный голос, говорящий о том, что прошлая жизнь могла быть обычной, но нормальной, появлялся всё чаще. Сначала это случилось обычным способом заработать не таких уж и лёгких, но неплохих денег буквально за пару часов, потом это переросло в жизненную необходимость, а следом его заметили, перспективного и неплохо сложенного парня с одной ничьёй за три месяца почти беспрерывных боёв. И это стало самой страшной ошибкой за такой короткий промежуток времени. Всё это крутилось непонятной картинкой в голове или же перед глазами будто проигрывателем на повторе: то как он разбивает кому-то лицо, как запекается текущая кровь из носа или рта, по виску, а потом неприятно трескается, хруст костей и крик, а может безмолвный вой, потому что звук словно пропадал на эти полтора часа, также как и запах, каждый кроме металлического и противного; щелчки запястей и пальцев, а иногда и опорных костей, непонятно как ломающихся, но от этого вызывая только большую реакцию публики, таких же ненормальных как Юнги, но ненормальных не от безнадёги, а от скуки и плохого настроения. Эти звуки, скорее, служили приятным дополнением к страшной картине, которой придавался более интересный вид. Юнги просыпается от страшного визжавшего звука в голове, весь пропитанный потом и смотрит на потолок, сравнивая эти преследующие его ощущения с теми, когда он впервые выиграл, смотря вверх на сдолбленные между собой сваи и железные пруты, хотелось чтобы всё это обрушилось на него с такой силой, что шансов выжить вообще не осталось. Он бредёт с кровати на свою небольшую кухню, в которой проводит меньше всего времени своей жизни, жадно глотая воду прямо из графина, который странно остаётся в живых из-за трясущихся рук и опасности быть разбитым вдребезги. Всё, что виснет в его голове это то, что тренировочная площадка ещё страшнее того самого, пусть уже и не такого импровизированного, а вполне самого реального ринга. Это страшное место, что собрало в себе, кажется, всё опасное и нереальное для хороших людей. Когда Юнги машет кому-то рукой, отвечая на жест, в углу комнаты, бросая большую спортивную сумку на лавку, смотрит на будто сшитые между собой трубки ринга, ему становится хорошо, потому что он в своей среде, он там, где ему нужно быть. Он бьёт грушу пару раз совсем неохотно, будто привыкая или ощущая себя каким-то чужим, ловя на себе сотни взглядов, хотя в помещении их лишь четверо. Юнги смотрит на блестящий металл, который окружает его повсюду, на разбитую вновь руку, гипнотизируя сам себя красным цветом, падающим на пол, а после продолжает через полминуты, агрессивно избивая потрёпанную грушу словно это его самый страшный враг. По сути можно сказать и так. — Я не стану тебя тянуть! Виноват не я, если ты проиграешь, — ловит краем уха Юнги сквозь паршивый звук стука о стену и тяжёлые вдохи парня, который за его спиной истекает потом, тяжело переводя дыхание будто больше не может. — Кто это? — спрашивает между делом Юнги, когда чувствует приятное ощущение потери сил, у того самого мужчины в углу, тот жмёт плечами. У парня синяк под глазом, около ключиц и избитые бёдра, били словно не руками, а чем-то чересчур тяжёлым. А когда Юнги проходит мимо него, тяжело дыша, стряхивая пот с лица, чувствует, вдыхая полной грудью терпкий запах пота и сигарет. Ощущение того, что паренёк прямо на месте рассыпется или упадёт, преследует Юнги до самой душевой, а потом и в автобусе, полным людей, на его остановке и около дома, а потом в кровати, преследуя и во сне. У Юнги не было денег, а у кого их нет также нет и тренера, поэтому его помощником и верным другом была самостоятельная тренировка и парни, которые искали тех самых неудачников, очищая их кошельки, по какому-то стечение обстоятельств Юнги всегда был таким, хотя бы напоминал, а потом отбивает эти мысли, получив конечно же пару первых раз неплохо по самое не хочу и еле добираясь до комнаты. «Ты отвлекаешься – проигрываешь. Ты останавливаешься – проигрываешь. Ты жалеешь и снова проигрываешь» Крутится в голове однотипной мантрой, потому что цена проигрыша слишком велика. Он разминается, трясётся всем телом, вспоминая эти заветные слова, сказанные одним парнем, с которым он тренировался. Слова бьют по больному ещё сильнее, если вспомнить, что больше они не говорили. Не могут просто. Мин Юнги никогда не проигрывает это звучит как закон или непоколебимая истина для него и всех тех богатых людей, что готовы выложить круглую сумму за убийство, хоть по сути и почти легализованное, но всё равно недостаточно, совсем крошечную, для человеческой жизни. Бой начинается, а Юнги делает то, в чём он, кажется, хорош лучше всего на свете – наносит удары с такой скоростью, что движения превращаются в блеск, а хруст разносится по помещению только для него и его противника на сегодня. Сегодня поединок какой-то немного другой, но всё идёт также: они также приветствуют друг друга, толпа также ревёт громче и громче, они также слышат сигнал, приветствующий их любые беспорядочные движения, но что-то всё равно не так. Юнги цепляется руками, рвёт словно воздух пальцами кожу до красных капель и небольших шовчиков, чувствует такой же привкус крови на губах и языке, слизывая и шатая чуть головой. Сегодня он точно не проиграет, как обычно. Он наносит прямой удар, чувствуя адреналин в крови и под кожей, только для того, чтобы обернуться словно по велению тела назад, развернув тело. Когда парень бессознательно крутит головой, а Мин решает нанести следующий удар, взгляд цепляется за толпу, обычную совсем, но видит как из неё кто-то выходит быстрым шагом, для Юнги плывущим словно на двойной скорости. Фигура всё также плывёт, он её помнит. Не помнит только как заканчивается бой. Он не может проиграть точно, не помнит, как добрался до дома, хотя это не совсем похоже на его дом: небольшая спальня без двери и кухня почти напротив, его мозг пытается включиться, но ничего не помогает совсем. Пахнет словно чем-то родным, рамёном, прямо как дома. — Сколько пальцев я показываю? — голос звучит не очень чётко, как из-под толщи льда, а в комнате ещё и темнота, видно только блеск глаз. — Это работает немного не так, — парень замолкает, обдумывая ответ, Юнги сразу ловит себя на мысли о том, насколько у того острый язык. У Юнги неприятная боль в голове словно ударили молотком. — Да ладно? В фильмах такое видел. Как ты? — когда фонарный свет крадётся в комнату, освещая почти половину пространства, Юнги полностью оказывается в рассудке и единственное, что волнует его сейчас, это точно не состояние. — Где, блять, я? — В моей квартире. Извини, не так шикарно как ты, наверное, привык, но сойдёт. Жить можно. — Что с боем? Меня вырубили? И это самое постыдное, если окажется, правдой, потому что он даже не помнит как его забили в отключку. Какой ужас. — Для начала можно было бы и поблагодарить за помощь, не? — парень с блестящими глазами явно на своей волне и помешан на благодарностях, но сейчас это не важно. В нос ударяет аромат специй, ярких словно турецкий веер из запахов. — Что, блять, с боем? Что случилось? Юнги не уверен, что поступает правильно, хватая тело напротив за плечи такие острые и почти колючие. Думает, что точно проебался, когда получает пощёчину яркую и сильную даже чересчур, потому что челюсть гудит безбожно и словно открывается. Самое страшное оказывается, когда на его кровавой одежде и точно кислом лице покоится примерно половина литра воды из почти полного графина. Контраст немного освежает. — Вот это, блять, и спасибо мне! Так всегда! — парень упирается руками в кухонный стол, соскребая под ногти грязь и маленькие занозки, совсем не обращая внимания, — Давай, катись отсюда, чёртов идиот! Вот так и помогай людям, — последнее, что слышит Мин, удерживаясь изо всех сил на прямых ногах, припадая телом к стене, окарашенной в противный зелёный цвет. Он может понять, что вырубили его так хорошо, потому что новых ссадин и порезов не счесть даже. Его одежда больше похожа на рвань, и цыканье пугает его немного, его подпольного боксера. — Чего ошиваешься здесь? Какой-то бандит? Смотри, весь в крови, — парень, что после смотрит удивлённо, глотая воздух и тычась в дверь спиной, — Не поверю, чтобы он кого-то привёл. Давай, иди отсюда! Нечего болтаться.

***

Юнги смотрит сквозь тонкие пряди волос, спадающие на глаза, на то, как парень, некогда спасший его, превращается в кровавое месиво, бессознательно откинув голову в бок, даже не крича от боли перед этим, даже не дрожа, но истекает кровью. Юнги уверен, что заработает себе штраф в круглую сумму, что его отчитают как нашкодившего школьника после того, что он собирается сделать – лезет прямо внутрь окутавшего злом и тревогой ринга, чуть ли не оттаскивая рычащего парня, больше походившего на разъярённого медведя. Не прошла и неделя с тех пор, как он впервые пришёл на ринг, попав сразу на такое, испытывая непонятное чувство, грохочущее и чересчур непонятное, потому что Юнги не принимает поспешных и нелепых решений, спасая чужую задницу, зная, что те пришли сюда по доброй воле, хоть, наверняка, и не от хорошей жизни. У парня просто какие-то глаза добрые что ли. Противно даже слушать такое в голове, не вслух. Возможно, он чувствует внутри себя потребность в заботе то, что не успел дать брату в детстве, то из-за чего винит себя по сей день, думая, что расплата для него слишком снисходительная и низкая оказалась. Через его руки и тело прошло много людей, большая часть из них осталась с травмами непригодными для жизни, остальные получили инвалидность после встречи с Мином, но почему-то сейчас ему не хочется испытать это снова, хоть причастности его будет абсолютно никакой, но чувство о том, что он палач, сейчас зашкаливает как никогда раньше. Кажется, он не может не спасти этого парня. У него двоится в глазах, когда сквозь пелену у светофора не три цветных круга, а все шесть, блестящие капельками от дождя и тянущиеся искрами в тумане, пока на заднем сиденье туда-сюда колтыхается от резкого торможения тело, собирая все кочки на задних колесах и трепыхая головой в разные стороны, так и не открыв глаза, которые точно будут залиты кровью на следующее утро, он даже не знает по какой щеке получит удар сначала, потому что выглядите всё подобно похищению или чёртовой драме, поэтому Юнги пытается успокоиться, когда что-то внутри машины тикает, треща, а свет меняется с секундной скоростью, давая дорогу вперёд. Запах тревоги и грязи пропитывают его всего, не только одежду, после того, как парень ускользает из его рук, падая прямо в недавно появившиеся грязные лужи, пока качели на детской площадке поскрипывают. Его квартира небольшая, но он уступает свою полуторку избитому и раненному, будто по нему проехали камазом, парню, а сам устраивается на табурете около холодильника, прислонившись к стеклянному окну. Ночь проходит беспокойно, потому что незваного гостя лихорадит, поэтому приходится ставить укол на свой страх и риск. Осознание в голове Хосока приходит не сразу и будто бы это дежавю. То ли не с ним такое было, то ли что-то напоминает очень сильно ситуацию. Потому что: — Сколько пальцев я показываю? — когда блёклый голос чуть рассеивается в голове, проникая внутрь и привлекая понимание, запускает мозг, Чон хмурится чуть, подавляя двойные картинки в голове. — Это же не так работает? — Так, если делать это правильно. Сколько? — лежащий на кровати останавливает попытки подпрыгнуть на месте и просто поднимает всю пятерню прямо к лицу Юнги, накрывая щёку ладонью, — Как звать тебя? — приподнятые глаза словно выпрашивают ответ, но всё равно, — Необходимая информация. — Хосок Чон. — Отлично, — ну, Хосок Чон, вот и познакомились, — А когда родился? — Это необходимо? — паренёк, кажется, подостыл, просто тихо присаживаясь на край кровати, скрипя противно. — А откуда ты? — Так, слушай! Не пойти ли бы тебе с этими распросами, а? — недолго пыл остывал, — Чего так жарко как в бане — Юнги скривился, потому что слова звучали будто его посылали далеко и надолго, — И иди нахуй! — Услуга за услугу. И знаешь что, Хосок Чон? Поумерь свой ебаный пыл и пиздуй на кухню, иначе ты и твой акцент из Кванджу, который пиздит тебя на согласных, пойдёте нахуй, понял? И Хосок задумался, впервые, немного испугавшись за своё здоровье, потому что вчерашний бой его выжил буквально, а жар расплывался по нему. Хосок, вероятно, понял. Кухня по его мнению была не такая уж и сногсшибательная как и квартира, ну не подходило всё это для описания парня, который чуть ли не убивает людей на боях без правил в каких-то сомнительных местах, даже его квартирка выглядела получше. Не то, что опрятнее, нет, здесь было чисто, даже шторочки висели. — Чай вкусный, — решил испортить тишину, проговорил Хосок, устроивший нелепо на стуле, как школьник перед директором, уткнувши взгляд в пол. Тепло, тепло, тепло, было так жарко словно в печке. Юнги кивнул, открывая шкаф около холодильника, на тумбе лежали шприцы. Вопрос назрел сам собой, — А ты делал какие-то уколы мне? Ну, или там, не знаю, таблетки давал? Юнги, посчитав, что это не самый важный вопрос, кивнул только через минуту, потянувшись за печеньем в полупустой шкафчик на скрипучих петлях. Те взвизгнули, также как и подпрыгнувший Хосок. — Что такое? — А если у меня аллергия? А если я бы умер? Ты же не врач в конце концов, а сомнительный парень, которого я вижу третий раз в жизни! Чёрт, ещё этого не хватало, — мысли разбежались от него в минуту, туда и сюда сказали, пока глаза Юнги напротив него шарили по непонятному лицу как сменяются белки, фрукты и цифры в казино, — Мне нужны таблетки. Мне нужно достать таблетки! — глаза бегали, кожа чесалась будто нашкуренная или вовсе проткнутая миллиардом иголок. Юнги кивнул. Если ему нужны эти таблетки, значит есть необходимость, а Юнги и правда облажался по-королевски. На глазах его гостя чуть ли не мерцали непонятные огни, смешанные с отчаянием и болью. Мин не из тех, кто оставляют людей умирать. Не сегодня. Аптека была прямо за углом, яркая вывеска светились синим цветом, привлекая внимание. Фармацевт, кажется, уже не ждал ночных покупателей, прикрыв глаза. На часах три сорок. Юнги ещё не знал, что за эти таблетки, стоимостью в несколько десятков тысяч вон, он приложит неплохую такую сумму, ни в коем случае не взятка, чисто для поднятия боевого духа практиканту или новичку, который, конечно же, не смог отказаться, чуть ли не облизнувшись перед этим. — Ты мой спаситель! — визжит Хосок, запивая сразу три таблетки из четырёх разом. Крутит упаковку в руках, засовывает в карман после. Юнги смотрит как дёргается его кадык при глотках, как сжимаются его пальцы на ногах, то ли от удовольствия, то ли от облегчения, слизывая с губ последние капли воды, будто боясь упустить. И он смотрит так ярко, когда приоткрывает глаза, отрывая их от стены напротив, на Юнги. — Почему ты здесь? — Не я притащил себя сюда, извини. Кстати, где мои вещи? — спортивные штаны серого оттенка впитали в себя пару упавших капель воды, что катились по подбородку, прокладывая скользскую дорожку. — Почему ты участвуешь в подпольных боях? — У нас что, допрос? Нет? Тогда не обязан отвечать! — Омегам разве не запрещено участвовать в таком? — Чон замирает на долю секунды, рыская в комнате в поисках вещей, но, кажется, их здесь и не было никогда. Тепло, было так горячо в квартире, что ужасно, тошнило сильно от жары. — А не пойти ли тебе с такой проницательностью в органы? Очень неплохие кадры пропадают зря! — Юнги зачем-то ловит его за руку, как тот самый ублюдский собственник, от которого хочется блевать и сразу же бежать, — Закричу! — когда цепкая ладонь немного ослабляет хватку, но не до конца, Хосок правда кричит, громко, что стекло может задребезжать, — А-а-а! Юнги отстаёт, слушая удаляющиеся шаги на лестнице, дребезжавший лифт. Нужно заплатить счета.

***

Юнги не ходит в общий зал, шикуя впервые в своей жизни, и снимает себе отдельное помещение с оборудованием на пару дней, выбивая из себя все жизненные силы, последние. На его руках нет крови, но болят они так сильно, что невозможно, невозможно даже взять ручку, чтобы подписать бумаги. За три дня не хватало времени вспоминать об этом Чон Хосоке, но его невидимое присутствие будто преследовало его где-то на перефирии подсознания и мышечной памяти ударов по груше. В его ватных ногах совсем нет силы. День изо дня: зал, магазин, оплата счетов, чёртова кровать, простынь, которая сбилась в большой комок от ночных движений. Когда до дома остаётся буквально сотня метров, а тихие шаги сзади не умолкают, он чуть настораживается, сбавляя обороты только когда человек позади него хромает на левую ногу. Не то чтобы Юнги хотел или сильно сопротивлялся, но остаётся прижат к кирпичной стене – это истина. Чон Хосок. — Не появлялся на тренировках, я тебя вылавливать и караулить должен? Ты что, арабский шейх? — у Хосока мягкий полушёпот ещё сильнее проявляет его шипящий акцент, раздирая Юнги уши в кровь, но всё нормально. — Я не помню, чтобы был повод встретиться. Не друзья, вроде. — Да что ты говоришь? — у Чона ядовитая улыбка, такую стоит бояться, а ещё невозможно разглядеть маленькие веснушки, но Юнги помнит с предыдущей встречи о них – от носа прямо по щекам. Хосок дышит рвано словно запыхавшийся,— Молчи, Мин Юнги, понял? Я не шучу! Мне эти бои вот как позарез нужны! — Не маячу около тебя с угрозами, нет? Ты под кайфом от своих таблеток? — Знаешь о чём я говорю. И ещё, — свет около подъезда загорается спонтанно, поэтому оба немного вздрагивают, шепча ещё тише, — Ты нужен мне, — у Юнги перехватывает дыхание, потому что неожиданно. Неожиданно странное предложение, — Как тренер. Мой сбежал к чертям после моего неудачного спарринга, — Юнги смотрит, а Хосоку хватает пары лучей, чтобы увидеть то выражение лица, — Не согласишься – накатаю на тебя заявление о домогательстве. На моем теле туча отметин. Каково это будет, Мин Юнги, когда тебя вышвырнут как псину? Решай, — Юнги делает вид, что не заинтересован совсем, а внутри колотится сердце громко и часто. Ещё этого придурошного тут не хватало! — Мне терять нечего! — и набравшись воздуха, громко кричит, что Юнги даже не успевает среагировать и стоит оторопело, — Помогите! Помогите, пожалу... — Умолкни! — старший сердито зыркает на него, пока люди проходят в подъезд и обратно, а у Хосока странное выражение на лице – зыркает и туда-сюда и кусает за ладонь около своего рта, пыхтит. Рука у Юнги теперь пахнет кокосом, — Превращают в фарш, но зато печёшься о трескавшихся губах? — Хосок уходит, пожав плечами и накинув капюшон, скрывая под ним тёмные расплывчатые синяки. Кто же ты такой, Чон Хосок?

***

На заднем фоне играла какая-то попсовая песня, очень большая редкость для тренировочного зала услышать хоть что-то помимо биения рук о грушу или друг друга. Чёрные полосы на стенах не пропускали внутрь не одного луча света, плотно заштукатуренные окна придавали вид тюремных камер. Жар невыносимый для подвала, наверное, надышал Хосок, сгибаясь пополам от невероятной одышки. — У тебя руки забитые, — говорит Юнги. Странно, что народа так мало, — Ты бьёшь и бьёшь, — удар попадает прямо по рёбрам итак раскрасневшимся и отмеченным, но не приносящий, кажется, никакой боли, — Но толк где? В твоих ударах нет веса, — удар Юнги направленный расслабленой рукой совсем не выводит Хосока из строя. Да, он гнётся словно пластилиновый, но не кричит вовсе, просто встаёт снова, — Чего ты? — Мне всё равно. Не хочу с тобой говорить. — Ты расскажешь мне, Чон Хосок. Будешь говорить мне всё, начиная от того что ел на завтрак и заканчивая тем, кто тебя трахает в свободное время, — у старшего вздутая вена около виска и если бы не собранные волосы видно вообще не было. — Отъебись, а! Советчик! — Во что ты играешь, Хосок? — у Юнги открытый взгляд, когда он на половину оборота обращён к парню, а на другую направлен в сторону пустой тёмной стены, будто сравнивая, — Ты собираешься взять от меня по максимуму то, что я даю или пускать нюни? — Я не могу сделать ничего со своими руками, они не слушаются меня, — с улыбкой отвечает тот, поднимаясь с пола. — Отговорки. — Говорит мне тот, кто ни раз не проиграл, ага. — Знаешь, сколько я прошёл, чтобы иметь это? Я не родился таким и быть таким не очень-то хотел. Теперь подумай: нужно тебе это или нет. Ты проиграешь бой, если поддашься эмоциям. — Что мне делать тогда? — руки у Хосока красные и холодные, прямо как у Юнги, который бинтует их будто всю жизнь этим и занимался, переходит к левой. — Не можешь принять удар или отразить, тогда бей, не получая его. — И что это значит? Такое возможно вообще? — стойка у него ровная и расслабленная, скатившаяся к правому плечу. — Это значит не подвергай себя лишним избиениям или сведи их к минимуму, — одна из повязок развязалась мимолётно, кончик Хосок заправил обратно под повязку, — Думай, прежде чем ударить. Будь разумным, а не сильным, усёк, боец? Смотри, — большие ладони скользнули к пальцам, пытаясь разогнать их в прямую ладонь, но мышцы словно окостенели, — На свой большой палец да и указательный тоже. Кожа испорчена, ты сбил её. — А что мне тогда делать? — Используй свой баланс. Твоё тело, не знаю, что с ним, но оно в силе отразить удар, ты будто пластилиновый. Вот в чём твоя сила, не мышцы или удар. Баланс. — Ты говоришь как сенсей или духовный наставник. — Ты уже получил ключи от шкафчика? — Хосок кивнул, усаживаясь на пол и протягиваясь к бутылке полупустой. Напротив него уселся Юнги, пропитывая бинты какой-то мазью. Пахло чёртовой ромашкой, — Брошу тебе в шкафчик, мажь свои болячки и ссадины. Хорошо помогает.

***

Когда перед глазами у Хосока всё останавливается на пару минут, у Юнги разбегаются чертята по зрачкам, потому что приятно, словно от сердца почему-то отлегло, но расщедривается только на хилый кивок в сторону ринга, когда Чон ловит глазами непонятные блестящие свет и розовые полосы поверх лучей света от крутящегося шара сбоку. Его рука дрожит предательски, а рот раскрыт в изумление или от того, что пересохло, но ничего не отменяет того факта, что он выиграл наконец-то, бегая взглядом по всем трибунам. У Юнги неприятная боль в голове появляется от дёргающейся вены на шее Хосока, которая плывёт прямо к его виску, разбивая кровь. Они сидят через три часа на какой-то заправке под единственным светом фонаря, который освещает площадь метр на метр, смеясь над чем-то слишком сильно до боли в рёбрах у Юнги. Хосок ничего не чувствует. Через полтора часа они покупают по второй порции какой-то дрянной еды за пару тысяч вон, наслаждаясь и смотря в след проезжавшим машинам. У Хосока кружится голова отчего-то непонятного, когда ноги его не хотят держать, словно он выпил литр коньяка залпом. С разбитой губой и, кажется, сломанным пальцем (узнаёт только тогда, когда тянется в холодильник за вишнёвой газировкой, а сустав не гнётся совсем). Юнги слышит как шипит в руках открытая бутылка, дёргается кадык совсем не от жажды, когда он смотрит за парнем напротив, стоявшим в свете проезжающих машин. Он так ненавидит вишню, если честно, что противно. — Сейчас бы стейк. Просто жареного мяса, — стонет тот будто в полудрёме, чуть ли не падая на колени перед пешеходным переходом. — Заказать можно, — у Юнги размытое зрение, но быстро приходит в норму, когда тёмные лужи расплываются каплями от проезжающей машины. Какой дурак предложил им идти черт пойми куда и сколько, а не ехать на машине, — Давай, залезай. Хосок смотрит на перекатывающиеся мышцы, выглядывающие из-под белой майки. Спереди было бы видно тяжёлые глотки. Чон без промедления, рад почему-то даже, залезает к тому на спину, обнимая руками за шею. Юнги отмечает, что Хосок не очень-то тяжёлый. — Только платишь ты. В честь победы. — Ага, — говорит совсем непьяный Хосок, но с мыслями в голове, когда не смотрит вперёд или по сторонам, уткнувшись лицом в затылок. Юнги чувствует запах вишни на себе. Когда они так и не доходят до ресторана, смакуя лишь мечтами о сочном мясе, а Юнги вызывает такси, зная, что идти примерно ещё километров пять, Хосок опускает взгляд на тёмные лужи с отблеском света фар или светофоров, прижимаясь щекой к плечу старшего. — Выглядит хорошо, — шепчет он, опаздывая на минут десять и привлекая внимание, потому что в голове всё плывёт кашей, а когда голова делает полоборота к Хосоку, то тот целует. Просто закусывает губами пухлые губы напротив, облизывая, сам не зная зачем. А потом смотрит, не отводит смущённый взгляд, а смотрит, потому что хочется до безобразия целовать и смотреть, — Это ничего не будет значить. Не бери на свой счёт, — Юнги кивает, когда они оба перекатываются на кровати не в порыве страсти, а потому что Хосок захотел неожиданно, правда. Плавно развязывает шнурки на штанах и также стягивает футболку, перегибаясь вниз, к лицу, для поцелуя. У Мина чёртовы звёзды отражаются в глазах или это всего лишь блик такой, но целовать от этого хочется ещё больше. Хосок выглядит красиво даже с этими синяками на бёдрах и руках, переходящих уже в огромные гематомы одна от другой, даже с фингалом под глазом, Юнги жалеет, что в темноте не может увидеть как следует, кажется, что смотрит просто поверх Хосока, — Ты же не на выставке. Собираешься что-то делать? У Юнги столько дел, что не было времени даже встретиться с кем-то для быстрого секса, хотя он и не сторонник такого. Сегодня почему-то не кажется, что это всё относится к такому посредственному. Хосок правда прекрасен с чудесными очертаниями лица и тела, вырубленных будто самим богом. Приятно не только смотреть, но и чувствовать, потому что руки у того построены для этого лучше, чем для ударов. Хосок тянет, трёт, улыбается и жмётся тёплой кожей к чужой, отчего глаза на затылок лезут, от горячей близости. Юнги сглатывает, когда смотрит на тонкую скользящую талию, что изгибается как змейка, переходя в полные бёдра, которые невозможно не потрогать, просто дотронуться краем пальцев, чтобы убедиться в достоверности картинки перед собой. Чон стонет, впервые издавая не звук боли или шипения в присутствии Юнги, а, тот уверен, удовольствия, потому что хорошо даже когда просто двигаются против друг друга. Сжимает пальцами простынь, нависая головой над Юнги, когда падает на его грудь пару капель слюны или слёзы, у того заворожённые глаза и частое дыхание через открытый рот. Невообразимо красиво. — Кончишь на моём бедре? — это звучит горячо, что даже сам Юнги обжигается, обдаваясь паром, когда Хосок кивает в полутумане своей головы, двигаясь бёдрами ещё сильнее. Пот тихо капает на грудь Юнги. Он сгибает ноги, позволяя опереться младшему спиной о них, потому что трясущееся тело вот-вот упадёт. — Да. Но я так не хочу. Чёрт! — отодвигаясь от тела, говорит тот, задыхаясь и икая от подступающих ощущений, — Подними, Подними меня! — и Юнги хватает его под бёдра, прислоняясь к ближайшей стенке. Хосок лёгкий до невозможного. Ощущение, когда ноги обвиваются вокруг талии, тянут ближе к себе такие чертовски правильные для Хосока, что невозможно не захрипеть, покусывая губы и всё, до чего можно дотянуться. Его ногти царапают, а пальцы щипают бицепс Юнги, обмякая бесполезным грузом к предплечьям. В голове не было мыслей, по крайней мере о том, что Юнги сейчас буквально держал его в воздухе. Чёрт возьми, Юнги был таким сильным. Он выглядел так хорошо, мускулы напряглись, пот капал с его лба, губа была зажата зубами. Некогда кричащий и отбивающий челюсть Юнги в тренажёрном зале Хосок будто испарился, но всё же размазывал удары по лопаткам и позвоночнику, будто пытаясь достучаться в пустой комнате до кого-то. Он был таким чертовски хорошим и плаксивым, пока Юнги что-то мурчал себе под нос, издавая лёгкие звуки. Хосок выглядел таким хорошим с красным лицом и прикрытыми глазами, которые распахнулись в мгновение, стоило только поменять толчки со своего стремительного темпа на более расчётливые, более глубокие движения, убедившись, что он прижимается к своей простате. Член Хосока, застрявший между ними, тёрся об их животы. Хосок прижался бёдрами к Юнги, чтобы почувствовать трение между ними. Всё для того, чтобы рухнуть в одночасье на пол сверху старшего, который тяжело дышал, отрываясь от пола на секунду. — Это же, — с перебоями в дыхании прошептал Хосок, прижимаясь щекой к груди парня напротив, — Ничего не изменит, правда? — Юнги покачал головой, чувствуя запах пота на Хосоке.

***

Тот вечер меняет безоговорочно, потому что оба отнекиваются от совместных не то что прогулок, а тренировок, ссылаясь на дела, но находят всё равно друг друга в одно и то же время в одном помещении, делают вид, что не замечают, расходясь. Говорят только по делу, не общаются к концу недели совсем. Юнги не выходит на ринг уже больше двух недель, заставляя организаторов нервно закусить губу и поторопить его всё же. Хосок, падающий надежды молодой боксёр, но с треском проигрывает два последних спарринга, падая вниз не только физически. Чон не замечает как плетётся к Юнги, забегая в его страшный и неприятный двор дома, смотря на треснутое окно кухни. Холодно. Решиться зайти он так и не может, почти уходя в тёмный переулок, не замечая даже прилипший к нему запах из-за невыпитых с утра таблеток. Слёзы текут не из-за чёрствой пощёчины, которая даже чуть болью не отдаёт, а из-за насмешек и отношения. — Я видел его сегодня, продул почти в сухую! — и нельзя было сказать, что парень был похож на отбитого хулигана – довольно милый, ну по крайней мере, так он разглядел. — Отъебитесь от меня, — шикнул Чон, проходя глубже в тёмный переулок, упуская из вида последний фонарный столб и даже потухший свет на кухне. — Ты бы так не говорил с нами, а! Нарваться хочешь? — что один, что второй блеснули зубастыми улыбками, страшными, карикатурными, — Не можешь выстоять против в рукопашном бою, что сделаешь против боя с остринкой? Хосок лишь сморщился, чувствуя кислый вкус на языке. Лучшее окончание недели не придумаешь, верно? — Пугать вздумал меня ножом? А если у меня тоже лежит в кармане? — те усмехнулись, — Да, такого не водится, но не стыдно? Ножом угрожать безоружному. Всё, что он помнит из этой минутной погони то, что адреналин вырвался через край, когда лёгкие обжигало горячим воздухом, нагретым уже в горле. Потом твёрдую стену. Следующим всплыла уже мягкая кровать и треск прогнувшейся пружины. — Ты чем думаешь? Записался в самоубийцы? — непонятные темные фигуры плыли, когда волосы человека, которого он не угадал бы никогда, догадался только из-за голоса, навис над ним, чуть ли слюной не брызжа, — А если бы не я? Если бы меня не было? — Сказать спасибо нужно? — тихо прошептал Хосок, смотря прямо в лицо, но не видя совсем ничего, — Спасибо, что в очередной раз спас меня, когда я не просил. — Обязательно нужно сделать это? — Что? Пытаться выжить, когда тебя бьют на ринге или не убегать от дикарей с ножом? Или быть там, где, по мнению людей, мне не место? — Я ничего такого не говорил. Ты переворачиваешь, Хосок! — Да? Серьёзно? Ну и ладно! Не волнуйся и другим передай, что ничего мне не отобьют и беспокоиться о том, что не нарожаю араву детей тоже не нужно! — Ты зациклен! Я не об этом! Не об этом! — А о чём? Все говорят об этом, все. Но ты не такой? — у младшего яркие глаза, несмотря на тёмный цвет зрачков и раздутые ноздри от злости, которая исчезает через секунду после взгляда в сторону Юнги. — О тебе. Я о тебе, Хосок. Делай, что хочешь, просто будь жив, понял? — Юнги, — тихо шепчет тот, выискивая в лице хоть какую-то подсказку или эмоцию, но пока выключатель не работает, ничего не видно. — Просто живи, Хосок. Ты мне нужен живым. — Юнги, хватит. Я здесь, ладно? С тобой. Юнги не слышит, крепче сжимая руку в своей до боли, но Хосок не чувствует совсем, даже если бы мог всё равно не одёрнул бы. Жмётся ближе под бок, не зная для чего, тоже орошая щёки слезами. — Мой брат умер, — у Хосока вместо тысячи и одного вопроса остаётся лишь пара, но и их не успевает задать, — Нас как-то сбила машина. Он умер, а я живой, но не чувствую природных запахов, — говорит громко. Ночь откровений, — Даже тебя не чувствую. — А я, — старший поднимает свой взгляд на него, когда Хосок усаживается к нему на колени. И за этот чёртов взгляд готов отдать всё, — Представляешь, боли не чувствую совсем. С рождения такая болезнь. От меня отказались через два года родители, а я даже не знаю почему. Ну, это же, наверное, круто то, что я не доставляю таких проблем. Я бы был самым классным ребёнком, не находишь? — Иногда ранит сильнее, чем боль от удара, да? — Хосок кивает, жмуря глаза сильно, — Не плачь. — Ты считаешь теперь меня мягкотелым? — Нет, ты самый сильный, кого знаю и навряд ли кого-то сильнее встречу, — тот смеётся, захлёбываясь слезами и прижимается ближе, но не отводит взгляда, — Когда тебе больно, мне тоже. — Мне не больно. Я не чувствую. — Ладно. Когда тебе становится грустно от чего-то или обидно, то мне больно, понял? — Обидно, что не могу стать тем, кем хочу, Юнги. Хочу стать боксёром, — виснет тишина, прежде чем раздаётся звонок телефона, который игнорируют, — Только не смейся. Хочу быть как ты. Между ними всё изменилось, но к лучшему. Пахнет дождём.

***

Жеребьёвка – противная вещь, потому что некогда сильный и спокойный Хосок плачет почему-то, прислонившись к двери туалета, придавив всем телом, чтобы не открыли. — Я не выйду сегодня туда, — сегодня не ринг, а котёл из ада, — Сегодня я пас. — Должно было когда-то это случиться же. Мой грозный ученик против сенсея. Схватка века. — Нет! Я против тебя драться не буду! — гнусаво отвечает тот, шаркая ногами по полу. — Выходи, перевяжу тебе пальцы, давай. Хосок сидит, уткнувшись красным носом в согнутые колени, пока Юнги выглядит совсем обычно. Он ведёт себя как истеричка! Та самая мазь, те самые бинты и тугие узелки. — Будто убивать меня будешь. Не дорос ещё до такого! Хосок смеётся, потому что не знает даже, что Юнги готовит за сюрприз прямо перед тысячами людей, но не говоря им ни слова, потому что это же Хосок. Чудесный и самый неповторимый, стремящийся и больше всего заслуживающий исполнить свою хоть и дурацкую мечту. У Чона неприятно ноют руки, потому что одно дело драться с Юнги на тренировочных матчах между собой, а другое перед толпой, зная, что выложиться на полную он ну никак не может сегодня и сейчас. — Хосок, — тихо говорит старший, чуть смотря косым взглядом на парня около себя. Сердце стучит так быстро, — Бей как я учил и не жалей меня, ладно? — Ю, я не могу. — Можешь конечно! На мне всё как на собаке заживает, ты знаешь! Хосок знает, но одно дело жалеть, целовать ссадины и синяки, а другое – ставить самому, зная, что больно неимоверно всегда такое. — Бей меня. Просто выруби , я не почувствую, — шепчет Чон, сидя уже на бёдрах второго, и сжимая запястья вместе, — Не чувствую всё равно, — слёзы катятся сами собой, потому что больно и не от того, что Юнги всё равно пару раз заехал в челюсть, и кровь капает теперь как из крана. — Мне будет больно, если я ударю тебя, Хосок-а. Бей, а то мы превращаем бой в драму, давай, — Хосок качает головой, чуть ли не отпрянув уже, но сдерживается от шёпота, — Просто стань лучше меня и всех, кого видел этот ринг. Хосок для Юнги пахнет кровью.