Dionaea

Ночь на удивление была безоблачной. Темно-темно синее небо грузной тучей свисало сверху, маленькие белые точки разбросались по темной глади в хаотичном порядке, неполная луна заваливалась на свой не до конца выросший бок. А внизу город светился скромными жёлтыми огоньками. Ездили редкие машины, в некоторых квартирах ещё горел свет, но большинство окон молчали, погружённые в темноту. Кто знает, во сколько людям приходится вставать на работу. Тишина приносила какое-то умиротворение и спокойствие. Будто и не существует этой дневной суеты, шума, беготни…       Сигаретный дым медленно растворялся в достаточно теплой осенней ночи. Паша сидел на крыше, скрестив ноги и задрав голову. Лёгкий ветер теребил неаккуратные волосы и легонько уносил пепел. Тлеющее тепло сигареты нежно и еле заметно щекотало кончики замёрзших пальцев. Холодный воздух просачивался под футболку, и заставлял мурашки бегать по рукам.       Паша вновь медленно затянулся. Дешевый табак раздирал горло, но это уже было настолько привычно и незаметно, что парень даже не кашлял. Бычки копились в банке из-под консервированных ананасов уже которую ночь. Бессонница мучила Пашу не первый месяц и, кажется, даже не первый год. Наручные часы показывали около трёх ночи, а Пашин организм подсказывал, что скоро отключится. Но звёзды интересовали юношу куда больше. Он увлекал себя мыслью, что ему по силам их все пересчитать.       Выдох.       Кажется, Паша даже физически почувствовал, как нечто оседает на его легких. Но это было всё так неважно.       — Хааа… — голова бессильно упала на плечо, — Все это какое-то дерьмо… — перед глазами всплыло встревоженное и слегка недовольное лицо матери, озадаченные большие глаза малышки Марии. Несмотря на то, что руки и вся одежда нещадно пропахли табаком, в носу остро встал запах затхлости и духоты. Софья Ильинишна словно боялась впустить что-то страшное, проветривая помещения.       «Нужно идти домой… Завтра опять эти пары со сраным физиком, а я выгляжу как полудохлый хрен, ещё и снова вызов на подработке поступил…» — Паша лег на крышу и не почувствовал холода, параллельно уминая бычок в банке. «Только ж бля начало семестра, какие проверочные?!» — метались его мысли меж белых крапинок. Перед глазами предстало подтупливающее лицо Олега, и парень прыснул в кулак.       «Лишь бы не проебаться».       И что-то внутри подсказывало Паше, что если он сейчас не встанет и не вернётся в свою комнату, то он проебётся абсолютно и точно, ещё и публично опозорится как-нибудь. Уж Паша придумает способ. И Олег над ним поржёт.       Снова тяжко вздохнув, юноша смял пачку сигарет и засунул её себе в карман. Поднявшись, он немного покачнулся, и ему пришлось постоять пару секунд, чтобы снова привыкнуть к стоячему положению и притяжению Земли. Когда ненастоящие звёзды перестали мерцать перед глазами и пускать разноцветные круги ядовитых цветов, то Паша двинулся к выходу с крыши.       Как и во всех домах, построенных в слегка постсоветское время, дверь на крышу была маленькая, и приходилось сгибаться чуть ли не пополам, чтобы пролезть в неё. Сбоку тихо гудела облезлая лифтёрная. Лестница и перила все проржавели, они пачкали и царапали руки рыжими крупицами. Паша спускался максимально аккуратно и тихо. Дверь он предусмотрительно не закрывал на ключ.       Именно Паша следил за дверными петлями, чтобы они не скрипели и открывались легко и свободно. И не только для того, чтобы Софье Ильинишне было просто её открывать. Но и для того, чтобы самому с мышиной незаметностью уметь бесследно исчезать из дома в полночь, да и в любое другое время, в которое ему хотелось.       Сняв с мысков затертые кроссовки, он их тихо пихнул в бок и ловко нацепил тапочки. Только сейчас Паша почувствовал холод и передёрнул плечами. Бетонный и старый тамбур напоминал какую-то тюрьму и снимал все ночные наваждения, возвращая к реальности, которая колола у Паши под сердцем и скребла в желудке. Он ещё раз медленно вздохнул и бесшумно проскользнул в квартиру. Половицы скрипнули лишь слегка. Юноша уже выучил, в каких местах пол скрипит, в каких не очень, и старался идти, не создавая ни малейшего шума.       Добравшись до своей комнаты, Паша вытащил освежитель воздуха из-под кровати, попшикал комнату, немного себя и, открыв окно на проветривание, завалился в постель. Одеяло было скомкано где-то у стены, простыня вся съехала, а подушка вообще валялась на полу. Паша только поднял её, отряхнул, и, подмяв под себя, сунул ноги в ворох одеяла и возобновил свои попытки заснуть.

***

      Будильник нещадно раздирал сонное пространство. С одной стороны, Паша был этому ужасно рад, ведь он тянулся на звук, пытаясь сбежать от своих кошмаров. Но с другой, как только он распахнул глаза, невероятная головная боль, словно тяжёлый упитанный кот, навалилась на него.       — Ч-чёёрт. — Паша помял лицо, чтобы поскорее проснуться. Будильник всё ещё трещал, — да сдохни ты уже, — не вынес этого больше юноша, и резко выключил его, швырнув куда-то на пол. Старенькая нокиа, с треснувшим сбоку экраном, стукнулась о небрежно брошенный рюкзак и так и осталась лежать рядом.       — Паша? Пашенька, ты уже проснулся? — Послышался взволнованный голос Софьи из корридора.       — Да… Да, мам! — Парень сел. В комнате пахло осенней сыростью, пожухлой листвой и лавандой, — бля, надо было покупать с мятой и лаймом, — пробубнил себе под нос Паша, почесывая за ухом.       — Паша, ты идёшь? Чайник почти вскипел! — Её голос звучал ближе, от чего парень подорвался и тут же сменил всю вчерашнюю одежду. И спичка не успела бы сгореть.       — Бегу! — Он вылетел из комнаты, предварительно закрыв окно. Минута ушла на то, чтобы сходить в туалет и умыться. Его темные волосы были взъерошены как у ежа, которого разбудили во время спячки.       Паша зашел на кухню и плюхнулся на свою излюбленную скрипучую табуретку. Софья стояла у плиты в своём сиреневом, в белый горошек, халате и в фартуке, и что-то готовила. На другой табуреточке стояла люлька, в которой лежала маленькая Мария, любопытно оглядывая своего сводного брата.       — Тебе чай сделать? — Снова подорвавшись, обратился к мачехе Паша и легонько коснулся её плеча. Та обернулась на него, и её зеленые глаза отобразили виноватую доброту. Софья всегда каким-то подобным образом смотрела на Пашу. Не просто по-доброму, не просто весело, не просто ласково… А всегда с каким-то чувством сожаления, горя, печали, вины и, может даже, стыда. Она постоянно старалась спрятать это, делала для Паши всё лучшее, что могла: она уделяла ему внимание, прислушивалась к его интересам, покупала вещи, в которых он нуждался и иногда, что-то просто так, то, что он хотел. Она гладила его, держала за руку, подбадривала, вкусно и полезно кормила, учила справляться с разными ситуациями. Но это всегда сопровождалось какой-то жалостью, каким-то сожалением и виной. И не понятно, сожалением к Паше или к самой себе. Кажется, дело было даже не совсем в том, что Паша был приемным… Это было куда глубже, и Софье Ильинишне было ужасно жаль за это. Было даже ощущение, что у этих чувств были запахи. Запахи ангины, сухого кашля, горячего пота, язвы во рту, густых зеленых соплей, запах резиновой грелки, грудного сбора номер четыре…       — Да, сделай, пожалуйста, — Софья моргнула, но печаль не исчезла из её глаз, зато там появилась настороженность, — ты что, курил? От тебя сигаретами слегка пахнет… — Её брови чуть сдвинулись.       — А… Да? — Паша отошёл к чайнику и полез в верхний шкаф за чайными пакетиками, — я не курил, просто спал с открытым окном. Может, внизу курили, и воздух мне в комнате испортили? — он безразлично пожал плечами. Софья вздохнула.       — И зачем ты спишь с открытым окном? Заболеешь же, — она покачала головой. Паша пролил немного кипятка мимо своей кружки.       — Да не, я ж на спорте, мам, ты чего? — Он криво усмехнулся, — здоровые пацаны болезней не боятся!       — Может и так, но моя зарплата боится антибиотиков, — тихонько сделала замечание Софья. Паша потух.       — Я буду теплее одеваться ночью, не переживай, — он улыбнулся ей извиняющейся улыбкой. Мачеха ответила ему тем же.              Дальше они продолжили молча. Маша тихонько угукала, наблюдая то за мамой, то за сводным братом. Паша не испытывал к ней отвращения, но и особой любви не питал. Иногда, проходя мимо неё, он мог с улыбкой пощекотать её пальцем, она делала большие-большие глаза и улыбалась беззубым ртом, нелепо болтая своими пухлыми и розовыми ножками-ручками. Софья Ильинишна с тревогой оборачивалась почти на каждый её чуть более громкий звук. И с размеренным выдохом поворачивалась обратно. Пока она была в декрете, то ей платили декретные и отпускные, а отец Марии присылал скудные алименты, и именно поэтому Паша вечно бегал по разным подработкам, брался за тяжёлый труд или за очень муторный, лишь бы дали денег. Возвращался поздно, валился с ног, усталость стекала с него мазутом, но сон не шел, и вот он снова оказывался на крыше и тушил сигареты об звезды.       Усталость и сейчас тянула его за плечи вниз, и иногда Паша клевал носом в чай, но упорно просыпался. Но тут что-то завибрировало у него в кармане. Софья Ильинишна не повела и бровью, уже зная, кто звонит её пасынку. Паша взял трубку.       — Э, бурундук, ты скоро, э? — Раздался борзоватый, нагловатый и явно очень довольный голос.       — Ща, Олежа, пять сек, чай дохлёбываю и уё…       — Павел! — Софья с возмущением повернулась к нему, сведя брови на переносице. Её щёки раздулись и порозовели, и даже Мария, словно почувствовав мамино настроение, повернулась к нему с каким-то возмущённо-удивленным лицом. Они выглядели так похоже и так смешно, что Паша не мог сдержать смеха.       — Хаха, прости, ма. Олеж, я мигом! — И он тут же сбросил, опрокинул в себя остатки чая и вскочил с табуретки, от чего та предсмертно заскрипела ему на прощание.       Влетев в комнату, Паша сменил футболку, забив на спортивки: у него все домашнее было и уличным, только рабочая одежда отличалась. Сверху юноша накинул шуршащую ветровку, сунул нокию в карман и повесил хилый рюкзак на плечо. О каких-то ещё прихорашиваниях речи и не было. Растрёпанный, как дворовый щенок, он вылетел в коридор, натянул драные кеды на пятки и крикнув Софье дежурное «Ма, я ушёл, хорошего дня!», даже не дождавшись ответа, бешено выскочил на лестничную площадку.       Эхом разносился его топот, пока он сбегал с четвертого этажа вниз. Курящие в подъезде соседские старики, недовольно бросали на него взгляд, но ничего не кричали вслед, припоминая свою юность. А кто-то просто был слишком глух, чтобы что-то слышать на самом деле, или вообще они имели в принципе недовольное выражение лица. Впрочем, Паше это было не важно, домофон, как обычно не работал, и парень в очередной раз с ноги толкал подъездную дверь, которая со свистом открылась и грохнула о подъездную стену.       — Эээ, Пахаааа! — Раздалось горластое.       — Эээ, Олеежааа! — Парни кинулись друг к другу в объятия. Это был их ежеутренний ритуал: кто кого заобнимает. Надо было сжать посильнее, чтобы ребра затрещали, позвоночник захрустел и глаза наружу полезли, кто первый сдастся, тот лох и покупает им газировки сегодня! Очень веселое занятие, которое мотивировало обоих держать себя в форме и работать.       Оба не выдержали напора друг друга и отстранились кашляя.       — Ну чё? Погнали? — Хриповато прокурено осведомился Олег, цокая языком.       — А может ну его?.. — Паша закинул руку другу на плечо, второй почесывая за ухом, и они зашагали.       — То есть ты, бля, долбоёб такой, проснулся в такую срань, чтобы потом что делать? Надо бля, тогда хоть реальные дела мутить… — начал философствовать парень.       — По-твоему колледж — это реальное, бля, дело? — Пашка приподнял одну бровь.       — Э, не, ну бро. Чем скорее отъебёшься от этого, тем быстрее будешь получать реальные деньги.       — То есть по твоему после колледжа можно какие-то реальные деньги, бля, замутить? Да в нашей дыре…       — В нашей, бля? За свою черную дыру ответ держи, э, — поржал Олег, снова звонко цокая, — мне эта залупенская деревня нравится. Может, не богато, но, бля, душевно.       — Ну и подохнешь к 40 от душевности, ага, долбоёб, — хохотнул Пашка.       — Увидим, — слегка обиженно задрал нос темноволосый друг, щелкая пальцами.       Паша неопределенно фыркнул и зашагал вперед по сонной улице. Грустные взрослые спешили на остановки, чтобы какое-то количество времени потолкаться в душном транспорте, пропустить свою остановку в сонном забытье, окончательно испортить себе настроение, ворчливо торопиться и потом ровно до пяти ненавидеть свое существование и эту поганую работу. Школьники безрадостно семенили в школу, тягая за собой сменку и физкультурную форму, они горбились под тяжестью гранита науки, что лежал у них в, на вид маленьких, но на деле бездонных, рюкзаках. А Паша отчего-то улыбался. Вероятно потому, что долбоёб.       — Слыш, э, — Олежа пихнул друга плечом, подавляя смешок.       — В штаны нассышь, — Паша решил не отставать и пихнул в ответ.       — Погнали, по пивчанскому после шараги намутим, м? — Олег пихнул Пашу чуть сильнее. Новое противостояние началось.       — После шараги я лавеху погоню мутить, — Паша пихнул Олега так, что тот пошатнулся. — Так что пузо своё без меня накачивай.       — Пизда ты зануда! — Олег в ответ пихнул Пашу ещё сильнее, только вот тот был готов к такому повороту событий и не отшатнулся. А вот Олег плечом ударился и зашипел, скалясь и щёлкая зубами.       Дальше противостояние шло молча и не только плечами. В ход пошли ладони, которыми было намного удобнее пихать друга-долбоёба, ради скрашивания пути до унылой шараги, где им четыре пары будут втирать какую-то дичь.       Вокруг галдели птицы, которые почему-то ещё никуда не улетели, листья чутка желтели и ветер трепал волосы и готовил всех к заморозкам. До ребят доносился запах курева, а потом и галдёж галчат-первокурсников, которых со злыми смешками преследовали старшаки. Пара мрачных фигур вынырнула из-за другого угла — там была курилка для невеселых ребят. Да везде, по сути, в этом захолустье была курилка, но все также пытались соблюдать какую-то видимость чего-то приличного.       Парни с ноги толкнули входную дверь, завалились в проход, гогоча и все ещё подталкивая друг друга. Они чуть не столкнули с ног пару студентов с других факультетов и другая пара студенточек отпрянула от них с легким испугом и некоторым пренебрежением. Один парень остановился и с пару секунд смерил Пашу и Олега взглядом. Те потупились, но дурная натура была сильнее, и они, подавляя ржач, поспешили ретироваться, и как только скрылись за ближайшим углом расхохотались в голос.       — Не, ну ты видел его рожу, э? — Опираясь об стену, проржался Олежа, цокая.       — Да бля такую рожу и не забудешь, — ответил ему Пашка, — Он нас чуть взглядом не убил.       — Да он, бля, точно в тайне маньяк какой-то, э-э, — наконец выпрямился лопоухий Олег, и начал подниматься по лестнице на нужный им этаж, пощёлкивая пальцами.       — Ты знаешь его что ли? — было легкое ощущение, что Паша чутка обосрался.       — Э, ну так это Стас Дегтярёв. Темный типок, — знающе кивнул паренек.       — Ебаааа, — будто познав какую-то истину, протянул его друг.       — Чё, Бурчук, мамку свою в порно увидел? — кто-то громко и мерзко заржал у Пашиного уха.       — Э, слышь, бля! Ебало свое захлопни, и промой с серной кислотой! — вскинулся Олежа.       — Ты бля знаешь, что такое «серная кислота», долбоёба кусок? — на ступеньку выше поднялся противный белобрысый парень, все щеки в следах от акне, а гонору как у звезды.       — Эй, обосрыш, бля, ты, бля, бесишься, что твоя мамка мало просмотров набирает? — наконец нашелся с ответом Пашка.       — Слыш, мудила! — рыпнулся было Кирилл, но тут же сделал вид, что пошутил, — Обосрался, а? Ничего умнее придумать не мог? Выблядок несчастный, ты ж даже не помнишь, как твоя родная мамка выглядит, чтобы её в порно узнать. Может ты дрочишь уже на неё давно и сам не в курсе! Вот несчастный! — И, заржав со своей шутки, он начал подниматься быстрее наверх, перепрыгивая через ступеньку.       — Да блять, а на твою мамку не встанет ни у кого, а твоё рождение — несчастный случай, — пробормотал себе Пашка под нос.       — Вот мудила! — Выругался Олег, снова цокнув, как только Кирилл скрылся за поворотом, — э, ты бля на него внимание не обращай! Он обделённый просто, вот и бесится, что никчёмыш.       — Та забей, Олеж, все в порядке, — улыбнулся Пашка другу, который был одновременно и серьёзен, и зол, и обеспокоен. Эти эмоции очень быстро сменяли одна другую, от чего Пашке стало смешно и спокойно, — пошли, бля, нечего лясы точить.       Так и начался их очередной день в шараге.