Достохары на языке цветов — сирень

      Дазай Осаму и Фёдор Достоевский были чертовски похожи, это замечали все. Бывший коллега Дазая, Анго-сан, однажды рассуждал о том, как они близки в своём одиночестве и образе мыслей. А самим эсперам, не единожды столкнувшимся на пути, было столь приятно соперничать друг с другом, говорить с кем-то так, если бы они говорили сами с собой. У них наконец появилось понимание, которого не было в обычной жизни, с обычными людьми. Однако, это обстоятельство сыграло с гениями злую шутку — их вкусы тоже оказались крайне похожими.       В связи с некоторыми обстоятельствами, связанными со своего рода «поражением» в конфликте, развязанным Смертью небожителей, Фёдор был вынужден провести некоторое время в Портовой мафии. Он и не особо сопротивлялся данному обстоятельству, так как его цели и мир были перевернуты с ног на голову. Мафия стала местом, где можно передохнуть и переосмыслить все, что случилось с ним, прийти в себя. Само собой к Достоевскому присоседился его дорогой друг Николай, чему руководство было только радо: «Сильные эсперы — сильная организация». В эту же компанию был включен Дазай. После окончания боевых действий лидер Мафии потребовал господина Фукудзаву выполнить свою часть сделки и перевести одного сотрудника. Вопреки всеобщему мнению, кандидатура доктора Йосано даже не рассматривалась. Целью главы изначально был только Дазай, которому пришлось вернуться туда, откуда он начинал свою … карьеру. Хи-хи.       Вооруженное детективное агентство смогло заполучить лишь малыша Сигму, что крайне расстроило его старых товарищей… — Гоголь, ты чем занимаешься? — в мрачном проеме показался элегантная фигура Чуи. — Коля-сенсей рассказывает, где все так долго пропадали! — восторженно ответила за него Элис. — У него есть работа, Элис-чан. К которой пора бы и приступить. Невозмутимый клоун попрощался с Элис и Кью, оставив часть конфет из своих карманов, чтобы те не слишком расстраивались, и ушел вместе с непосредственным начальством. — Ну-с, что за задание? — Гоголь обогнал Чую, и приставными шагами пошел рядом, сильно наклонившись и заглядывая тому в лицо. Затем просто пошел рядом, не сводя взгляда с исполнителя.       Чуя сначала помедлил, потом хмыкунл и зашагал прямо по коридору. Гоголь очень хотел разговорить этого парня. Узнать, что же в нем такого особенного. Дело в том, что, когда они перешли в мафию, Достоевский получил должность исполнителя. На меньшее он был не согласен. Дазай тоже сразу получил место в комитете, так сказать «восстановился в должности», а вот двойной чёрный — нет. Так сложилось, что оба бывших партнера то ли из вредности, то ли из-за чего другого делали вид, что они друг для друга не существуют. Их контакт состоял только из редких стычек и ругани. Кроме того, самое первое задание Фёдора было выполнено с Чуей, дабы тот за ним присмотрел, и все последующие задания они тоже стали выполнять вдвоем. Они, неожиданно для всей мафии, поладили. Ни одного скандала, точность и холодный расчет в сочетании с мощной боевой силой и находчивостью.       Надо ли говорить, что Гоголь большую часть своего времени ломал голову над одним единственным вопросом: почему он, а не я?! Да что такого в этом… рыжем, сексуальном, черт его дери, то есть… Нет!!! Ладно, как раз таки черт лучше не дери… Ай, да чтоб его! Пока Николай был занят размышлениями, они добрались до кабинета, где в разных углах комнаты сидели двое. Черноволосый парень, в странной одежде сидел на кожаном диване в конце комнаты. Он поднял кисть на уровень плеч, вытянув указательный палец к потолку и произнес: — Ладья А8. — Даже не надейся на мат, это глупый ход. — отозвался его соперник, раскинувшийся за столом у самого входа. Он свесил ноги через ручку стула, улегся на вторую, и глядел в потолок. — Я и не надеюсь, мы все равно не успеем доиграть. Как обычно. — Нужно установить лимит. Как насчет минутных партий? — Как раз для тебя, скорострел. — ухмыльнулся вошедший Накахара. — А ты запомнил с какой скоростью я трахаюсь? — У твоих несчастных подружек узнал. — Сталкеришь моих бывших, пёсик? — Давно по роже не получал? — Доброго дня, Дост-кун! — в комнату впорхнул Гоголь, разделяя подлетевшим плащем стол Дазая и его бывшего напарника. — Доброго, Коля. — Мягко улыбнулся Достоевский. — Придумал новый способ меня прикончить? — Нет, дорогой друг, я в процессе. — Николай улыбнулся от всего сердца, и прикрыл глаза. Он действительно был очень рад видеть Фёдора, и эмоции его были искренними. Гоголь по натуре достаточно страстный человек, он не умеет скрывать свои чувства. Но умеет хорошо путать людей, часто добавляя лишней экспрессии там, где не надо, и заговаривая зубы там, где надо.       Чуя, всё это время сверлящий Осаму раздраженным прищуром, оторвался от него и наконец обратился с Гоголю: — Николай, пожалуйста, забери этого утырка с собой. — Чуя протянул единственному не входящему в исполнительный комитет человеку в этой комнате ключ карту. Дазай уже вставший со своего места, первым схватил нужную для задания вещь: — Не терпится остаться с новым хозяином на едине? — и развернулся на выход. — Скорее не терпится избавиться от твоего общества, свинья. Растерянный Гоголь переглянулся с Фёдором, театрально поклонился, прощаясь, и вышел вслед за Дазаем, закрыв дверь. — Такой трогательной драматичной постановки я давно не видел. — Отозвался Фёдор, что все это время сидел с меланхоличной улыбкой.       Чуя, проигнорировав Достоевского, достал из мини-холодильника бутылку мартини, налил в стакан для виски немного, смешал с каким-то газированным напитком, добавил льда и уселся на краешек рабочего стола, лицом к новому напарнику. Потягивая импровизированный коктель, сам начал с вопроса: — Почему ты ходишь в этих стремных шмотках? Достоевский пожал плечами — Они удобные. — Смени стиль. Тебе бы пошел черный брючный костюм. — Напоминаю, что мы равны в должности, так что приказывать мне нет смысла. — Я не приказываю. Скорее выношу на обсуждение с коллегой вопрос. Достоевский хитро улыбнулся и, немного потянув с ответом, выдал: — Ладно, Чуя, подсказка, только для тебя. Если не можешь заставить человека, нужно правильно его замотивировать. — Понятия не имею, что у тебя на уме. И что бы такого я мог тебе предложить. — Твоё общество вполне подходит. Накахара замер со стаканом в руке. Недолго думая, он залпом допил мартини, отставил в сторону и подошел Фёдору, встав между его ног, учтиво расставленных пошире. — Моё время дорогого стоит. — Чуя наклонился к лицу и положил руки тому на плечи, скрестив их за спиной. — за полтора часа моего драгоценного времени ты переоденешься в черные брюки и рубашку. — Очень щедрое предложение. Принимается.       Фёдор поднял голову и взглянул на Накахару Чую. Да… Вкусы у них определенно похожи. Чуя прекрасен, как не погляди, перед самым своим рождением он, вероятно, получил благословение Мефистофеля, иначе нельзя объяснить, как можно быть таким чертовски притягательным. Он красив как мужчина, элегантен, строен, но силен. Он горит так ярко, буйствуя эмоциями, может злиться и плакать, но не терять при этом голову и сохранять здравость ума. Он, как все они, обречен даром, но настолько мощным, что сложно поверить, как этот хрупкий юноша может хранить в себе столь разрушительную силу. Смесь парадоксов: рыжий с черными глазами, без единой веснушки, но с азиатским разрезом глаз. Нет, его точно самолично вылепил либо Бог, либо Дьявол.       Чуя сам наклонился очень осторожно, остановившись прямо рядом с чужими губами. Он медлил, а Достоевский не давил, он лишь обвил одной рукой спину Чуи, а вторую положил тому на бок, нежно поглаживая. Они почти с самого начала работы вместе как будто ходили вокруг да около, но никто не решался переступить черту. Какие-то намеки, легкие заигрывания. С Дазаем всегда было не так. Это было грубо и больно, он никогда не проявлял открытой заботы, только стебался и может быть все-таки что-то чувствовал, но никогда не говорил и не показывал этого. Может, если бы он проявил хоть каплю заботы, хоть немного тепла, все было бы по-другому… Накахара почти невесомо касается чужих губ, закрывая глаза. Фёдор не торопится, ждет немного, лишь после сам раздвигает губы партнера и запускает в рот Чуи язык. Они целуются очень медленно, не лениво, а скорее очень нежно и осторожно, боясь спугнуть друг друга, изучая. У обоих мурашки по телу, в животе странное, но тёплое и приятное ощущение. Этот поцелуй на языке цветов назвали бы цветком сирени — символом чистоты и непорочности. Часто первые поцелуи становятся неловкими, но этот был идеален. И длился он не долго и не мало — ровно столько, сколько нужно. Чуя сам отстраняется, но не перестает обнимать Фёдора. Он лишь недолго в фиолетовые глаза напротив, пытаясь понять, что сейчас чувствует Достоевский: то же, что и он сам или…? Отважившись, Накахара забирается на ноги к Фёдору, упираясь коленями по бокам от его бёдер. Парень садится сверху и крепко-крепко прижимается к Достоевскому, пряча лицо у того в ключицах. Он уже давно так не боялся, Чуя даже мысленно посмеялся сам себя, давя легкую улыбку. Рисковать собственной жизнью было не так страшно, как получить отказ. Но, кажется, все хорошо? Его также обнимают в ответ, но слабее. Это Чуя переборщил с объятиями, но его… а кто он ему… тактично молчит, ожидая, когда рыжий расслабится. — Фёдор, ты ведь делаешь это не для того, чтобы позлить Дазая? — Чуя приподнимает голову, ослабляет хватку и заглядывая в глаза Достоевского. — А ты? — Я… я первый спросил. — Хах, а я первый переспросил. — Достоевский так мило прищуривается, он кажется таким прекрасным и искренним. Чуя, уже имеющий опыт общения с «гениями» поверить не может, что наконец видит такую сторону этих людей. Фёдор сейчас похож на ангела, его загадочный взгляд сиреневых глаз сводит с ума. Так хочется узнать, о чем думает этот человек, но может быть это будет позже. Пока что достаточно одних прикосновений и поглаживаний, чтобы переполниться чувствами до краёв.       Неловкий разговор сработал на Чую как ветер, сменивший направление. Нежный и трепетный настрой пропал, но, Фёдор и так считает, что это успех. Накахара так долго, по его меркам, оставался открытым, на большее, в плане чувств, сегодня и нельзя надеется.       Достоевский видит, что Чуя ушел в себя. Он полон эмоций и пока что, сам не может разобраться в том, что и к кому чувствует. Он очевидно не равнодушен к Фёдору, и как же это приятно — получить прямое подтверждение того, что кто-то из твоего окружения неравнодушен к тебе. Особенно если этот кто-то Чуя. Но парню сейчас сложно переварить то, что происходит, и ему нужно время, чтобы подумать, почувствовать, привыкнуть. Достоевский подождет, он уже никуда не торопится. Парень колеблется, он не хочет ни продолжать, ни отстраняться, и Фёдор берет его за локоть, предлагаю уложить голову к себе на бёдра. Чуя не против, он вытягивается вдоль дивана, уютно уложив руки на чужих ногах, и пристроив на все это свою красивую рыжую голову. Его никто не торопит, не подначивает и не издевается. Достоевский лишь нежно кладет руку на плечо и поглаживает задремавшего парня, не отводя взгляд.       Очень скоро в кабинет возвращаются Гоголь и Дазай. Они были в очень хорошем расположении духа, так как решили пригулять работу и наелись по дороге шаурмы. Осаму исполнитель, к тому же, в виду особого расположения Мори-сана он может позволить себе небольшую выходку в виде отложенного на денёк другой дела. Однако, войдя в кабинет, оба застыли на пороге. Гоголь просто с комично открытым ртом, он во все глаза глядел на Доста. Дазай же выглядел как вскипающий чайник: его лицо перекосило и уголок рта подергивался, как у невротика. — Дазай-кун, ты что, ревнуешь? — Да, чёрт побери, и я даже не знаю, кого больше! А ты что, не ревнуешь?! — Ревную? Это же так прекрасно, лежать на мягких коленях Дост-куна и чувствовать ласки его нежной руки… Гоголь мечтательно запрыгал рядом с напарником, но в один миг схватил того за пальто, спрятав лицо где-то в груди Осаму и разразившись наигранными рыданиями. — ДА-А-А-А-А, я ревную. Дазай похлопал его по плечу, хотя сам был похож на рыдающий смайлик. Он надеялся, что Гоголь его утешит.