Оставайся

Руслана хуебесит так, что всё тело мелко потряхивает. Он дёргается, трусится, выламывает собственные суставы до боли и сжимает зубы, чтобы не скулить. Больно. Тягучей невыносимостью эта боль течёт по сосудам вместо крови, заполняет изнутри своей мерзостью, а жалкое тело не выдерживает напора. И гниёт. Так невообразимо больно гниёт, что каждый удар сердца приходится чуть не выжимать из себя, а каждый вдох делать всё больнее, потому что горло дерёт от этого ядовитого воздуха. Дерёт до горького привкуса на кончике языка, до желания блевать. Вот только блевать ему нечем - он не ел уже, кажется, дней 5 и стоит на ногах не иначе чем чудом. Уже то, что он в силах держать в руках сигарету – чудо, учитывая какими взглядами его проводили, стоило только зайти в кабинет Новосибирска. И как он вообще до него в таком состоянии доехал, не убившись по дороге? К большому сожалению не убившись. Поэтому ведёт себя Руслан ещё хуже чем обычно. Настолько хуже, что терпения всех хватает минут на 20, и будь Руслан хоть немного в здравом уме, уже поставил бы этому эфемерному терпению памятник. Ему даже самому хотелось себе врезать или заклеить рот скотчем, но кажется, что чем больше ему больно, тем сложнее его заткнуть. Поэтому за 20 минут он: не дал Коле договорить ни одной фразы, послал Макса раз 15, оскорбив примерно столько же, довёл Ланзыы до того, что тот вскочил и чуть не полез на него с кулаками, вывел из себя сначала Кару, потом Кирилла так, что оба вышли на балкон проветрить голову... даже умудрился послать Матвея! В общем, был бы в адеквате несомненно бы собой гордился. Но сейчас скорее хотелось ударить себя головой о ближайшую стену. Как же больно-хуёво-страшно до одури. Матвей поджимает губы, подзывая Дугара, которому, что, в прочем, не удивительно, доставалось ещё больше, чем другим. А почему он сидит настолько мёртвенно спокойный? Раздражает только больше. Руслан снова ведёт плечами, до боли растягивая мышцы шеи. Жмурится от неприятных ощущений, достаёт сигареты и закуривает прямо в зале для собраний. Лёгкие тут же сдавливает спазмом, а голова начинает кружится от слабости, потому что поднести трясущуюся руку ко рту оказывается намного сложнее, чем до этого. Что же за хуйня происходит?.. – Руслан, - Енисейский медленно поворачивает голову в сторону Дугара, вскидывая брови, – Собрание ты сорвал, поэтому поехали, я отвезу тебя до дома. – Какой ты великодушный, я просто в ахуе, – Руслан опасно откидывается на стуле назад, тут же с громким стуком опускаясь обратно. – Ага. Пошли. – Я тебе что псина? По ноге похлопал и я подбегу? Дугар равнодушно пожимает плечами, разворачиваясь к выходу. – Или пойдём, или вынесу тебя на руках. Выбирай. – Пошёл нахуй. Руслан почти физически скрипит зубами, чуть не подпрыгивая с места. Стул с громким стуком падает на пол, на что Енисейский только больше раздражается, отпинывая его в сторону. Шипит невразумительные ругательства, хватаясь за стол руками, чтобы не свалиться на землю. Ждёт пару секунд, пока голова перестанет кружиться, а ноги от слабости подгибаться. И нахрена он вообще сюда приехал, спрашивается? Только время потратил. Хотя сколько? Вообще какой сегодня день? Он попытался посчитать, но мысли в собственной голове отказывались становиться в ряд даже для этого. Поэтому идея была закинута куда подальше. Ещё и байк пришлось оставить, потому что Дугар чуть не за шкирку затащил его в машину на пассажирское, натянув сверху на одежду своё огромное худи. Енисейский укутывается в него, чувствуя себя натурально вешалкой – настолько оно кажется огромным на ещё больше исхудавшем теле. От быстро сменяющегося пейзажа за окном тошнить стало только сильнее. Руслан думает открыть окно, но вытащить из рукавов и поднять трясущуюся руку кажется чем-то слишком невозможным, поэтому он только фыркает. Не может найти себе места, ворочаясь на сидении, пока не застывает обняв собственные колени в попытке то ли спрятаться, то ли согреться. Вот только этот холод одежда отчего-то не греет. Дугар, мельком взглянув на него, вздыхает. Руслан сидит настолько бледный, с настолько залипшим и откровенно равнодушным взглядом, что если бы не дрожащее тело Ангарский подумал, что перед ним мраморная скульптура. Скульптура невообразимо красивая, но абсолютно мёртвая. Иркутск поджимает губы, не замечая, как начинает вдавливать педаль газа в пол слишком сильно. Руслана же продолжает мелко трусить, даже когда он заходит в квартиру. Не разуваясь проходит куда-то в сторону балкона, держась о стену, но резко стопорится на месте. Судорожно, почти истерично ощупывает карманы, но... – Твою ж мать. ... сигарет он не находит. И кажется это последняя капля. В мозгу что-то щёлкает и он слишком быстро для ослабевшего тела бежит на кухню. Руки трусятся, отказываясь подчиняться разуму и открыть грёбаные шкафы, потому что сейчас Руслан уверен: если он не найдёт сигареты, если он не закурит – ему пиздец. А сигареты не находятся. Енисейский неопределённо мотает головой в тщетной попытке смахнуть наваждение, позволить остаткам здравого смысла себя успокоить. Но этих остатков настолько недостаточно, что через рой невыносимых мыслей они просто не пробиваются. И Руслану резко становится ещё труднее дышать. Он вышвыривает всё из ящиков, спотыкаясь о самого себя, пока глаза почти бешено бегают по окружающему пространству, не в силах за что-то зацепиться. – Руслан! Чужой голос почти не слышно из-за белого шума в голове, и Руслан не обращает на него внимание, продолжая носиться по комнате до тех пор, пока чужие руки не впечатывают его в пол, заставляя остановить бесполезную беготню. Тяжесть на плечах немного приводит в себя, но не настолько, чтобы успокоиться окончательно. Енисейский бегает взглядом по комнате, когда его силком разворачивают в другую сторону. – Посмотри на меня. Руслан в ответ цепляется за него руками, пытаясь оттолкнуть. Чувствует себя загнанным в клетку зверьком, и поэтому взгляд даже не поднимает, пытаясь смотреть куда угодно, но не на фигуру перед собой. Будто загнали в угол. Теперь он точно не выберется и умрётумрётумрёт – Отпусти! Дугар хмурится, послушно убирая руки с его плеч, но только лишь для того, чтобы обхватить бледные впалые щёки горячими ладонями. – На меня посмотри. И Руслан волей не волей взгляд поднимает. Чужие глаза оказываются так близко к собственным, что можно рассмотреть узоры в самой глубине янтарной радужки. И Енисейского просто кроет волной такого по-настоящему живого тепла, что он перестаёт вырываться. А мысли отчего-то резко замолкают, будто пригревшись под лучами приятно согревающего янтарного солнца. И это так блять неописуемо спокойно. – Дыши. Вместе со мной, давай. И Руслан дышит. Кажется впервые за часы-дни-недели он может нормально вдохнуть, не захлёбываясь воздухом, не пытаясь им удавиться. Он. Дышит. Так реально, что практически ощущает распространяющийся по телу прохладный воздух. Так реально, что время наконец начинает идти вперёд, а не ожидать чего-то, мёртво застопорившись на одной точке. Так блять чисто, как бы иронично это не звучало. И останавливать эти минуты он отчего-то совсем не хочет. – Живой? Чужой голос резко выбрасывает Руслана из собственных мыслей. Он промаргивается, ощущая всё ещё слишком громко бьющееся  сердце где-то в висках. – Это что блять было? Енисейский отводит взгляд и выворачивается из чужих рук. Смотрит в окно, заземляясь, и  только сейчас осознаёт, что стоит из последних сил. Хочет уже опереться о стену, но его вовремя подхватывают крепкие руки. — Похоже на приступ паники, – Дугар обжигает висок горячими губами, – Всё закончилось, тише. Руслан, кажется, инстинктивно вжимается спиной в Ангарского, кутаясь в его объятиях. Снова ярко ощущает собственную дрожь, но лишь сжимает чужие руки в своих, откидывая голову назад. – Ты слишком бледный даже для себя, – перебивает тишину Дугар, – намного болезненнее обычного, поэтому.. – Если я стрёмный так и скажи, – Руслан фыркает, нервно облизывая пересохшие губы. – Я этого не говорил. Ты выглядишь более болезненно, чем обычно, но это не отменяет того факта, что ты самый красивый, кого я только видел. Губы Руслана невольно дёргаются, расплываясь в лёгкую усмешку. Дугар продолжает: – Я хотел сказать, что останусь у тебя, пока тебе не станет легче. Енисейский в ответ лишь слегка поглаживает костяшки на чужих руках. – Оставайся.