Несколько дней до карнавала

      Был карнавал. Был праздник жизни, праздник весны и лета. Праздник цветения гранатов, в который все веселились, все чествовали любовь.       В тот день с самого раннего розового рассвета люди выходили на чистые улицы, мощёные гладкими камнями, и совсем по-другому говорили друг другу: «Здравствуй!», совершенно не замечая, как одно простое слово, повторяемое день за днём, становится… Совершенно иным, сияет всеми красками дня, хотя раньше оно совершенно ничего не стоило в своей обыкновенности.       В том краю, далеко… Там шумело море и солёные брызги взвивались ввысь, долетая до гранатовых рощ и высоких шпилей белого замка. Прибой разбивался о камни, прозрачные зеленоватые волны, вздыбившись, с шорохом и смехом падали и стирали с песка следы приходивших к воде людей.       Там аккуратные белёные домики обвивали виноградные лозы и плющ, умудрившиеся как-то уцепиться за яркую черепицу. И по улочкам, глядя на море, на чистое небо и слепящее, невероятно яркое всегда в этот день, солнце, бегали дети, прогуливались, готовясь к начинающимся ближе к полудню шествиям, взрослые. Разбрасывали свежие душистые травы и бутоны цветочницы и пели музыканты.       Чайки реяли над сверкающим краем, из которого никогда не уходило счастье. Чайки несли на своих острых крыльях прохладу морской пены и потому люди кланялись им. Потому от ярких одежд с белым у человека непривычного к южным землям рябило в глазах. — Матушка, матушка! А расскажите сказку про карнавал, матушка! — запросился мальчишка, дёргающий высокую улыбчивую женщину за подол платья. И тут же его просьбу начали повторять другие: загорелые веснушчатые девчонки, мальчики с ободранными локтями и коленками, даже чей-то щенок залился радостным лаем. — Ну, если уж вы так просите… — лукаво улыбается женщина, — Слушайте сказку про карнавал! — и она запела, кивнув молодому трубадуру, — «В том краю, где к небу рвутся крылатые ветры, когда-то был карнавал…»       И в тот год там тоже был карнавал. И радостно сияло солнце, лаская растрёпанные чёрные кудри, отражаясь от белоснежных стен высокого замка, рисуя на волнующемся море золотые блики. Душистыми розовыми цветами укрылись гранатовые деревья и никто не думал о том, что день не вечен.

***

— …раз-два-три, раз-два-а-ай! Смотри куда несёшься! — доносится до слуха проехавшегося на животе по начищенному до зеркального блеска паркету мальчика обиженный девичий голос. — Лучше надо по сторонам смотреть! — надменно отвечает он и поднимается, оттряхиваясь, — А… Это ты, Амо. Прости. Давай помогу!       Девочка, потирающая ушибленное колено, хмурит черные бровки, собравшись было отказаться, но поднимает голову и морщинки на светлом лбу разглаживаются сами собой. — Спасибо, Велэ, — улыбается она брату-близнецу, который тут же, как в зеркальном отражении, точно как она улыбается в ответ.       Велэско помогает сестре подняться, заботливо поддерживает её под локоть, пока девочка, стараясь не запутаться в оборках пышного красного платья, осторожно пробует наступить на правую ногу. — Ты откуда бежал, кстати? — спрашивает Аманта, приняв единственно верное решение пойти на один из многочисленных балконов сияющего замка. Там-то точно без травм обойдётся. — Не откуда, а от кого, — фыркает юный маркиз, — Меня хотели впихнуть в узкий камзол, потому что он, видите-ли… Как там… Традиционный, вот!       Во дворе замка коротко стучит копытами конь, а Велэско, задумавшись, не сразу понимает, что сестра, у которой слегка подрагивают плечи, опираясь на гладкие мраморные перила, тихонько смеётся. А потом, откидывая маленькую головку, увенчанную длинной гривой блестящих черных кудрей, хохочет в голос. — Амо! Ну, Амо, ну что! Я разве что-то смешное сказал? — в недоумении спрашивает у неё мальчик, заражённый весельем Аманты начиная похихикивать. — Когда-нибудь… Ой, Велэ, насмешил! — едва отдышавшись произносит маркиза, — Когда-нибудь я заставлю тебя надеть одно из своих платьев! И ты поймёшь, что твой камзол — свободнее любой рубашки.       Дети усаживаются на нагретый солнцем балкон. Аманта задумчиво тянет: — Карнавал… А какой он, этот карнавал? — Красивый, — щурясь от золотого света, немедленно отвечает Велэско, — Там много танцуют и веселятся. Отец говорил, что ещё везде гирлянды из цветов… Близнецы ненадолго замолчали. — Я бы очень хотела на карнавал в город. Если там так здорово, как ты говоришь, может быть нам можно было бы хоть разочек там побывать? — Не думаю, Амо, — помотал головой мальчик. Сестра убрала с коленей его левую руку и уложила на них голову, — Отец не пустит нас, пока мы ещё немножко не подрастём. — Как Рауль? Его ведь он отпускает, — нахмурилась девочка, заслоняя глаза от солнца рукой. — Да, примерно так, — улыбнулся Велэ, — Осталось вырасти совсем чуточку. И можно будет пойти в город.       Во дворе пританцовывали, гремя сапогами по брусчатке, конюхи, улыбались им весёлые, будто ласточки, служанки. И до облюбованного детьми балкона долетали обрывки старой песни. «На празднике жизни и света там каждый ребёнок бывал! И любой говорил, что нет шествия ярче, душистей на свете нет вин, чем в этом краю, где на розовой башне закат у восхода гостил…»

***

— Здесь ночи крылаты и кони косматы… — задумчиво тянет Аманта, перекидывая через плечо чёрную гриву. — Ага. Только ведьм краше и нежнее тебя не найти никогда, сестрица! — смеётся Велэско.       Кони идут ровным шагом по песку и косят бархатными глазами на изредка подбегающий к самым их копытам прибой. Закатное солнце стынет на лепестках гранатовых цветов, которых близнецы нарвали впрок. — Думаешь? — девушка лукаво улыбается. В вырезе чёрной рубашки между бледных ключиц покачивается серебряный медальон. — Знаю, — отвечает ей со всей уверенностью брат. Дальше, до фамильного склепа, они едут в молчании, подняв вороных в лёгкую нетряскую рысь. В герцогской усыпальнице, умелыми руками мастеров вырезанной из драгоценного белого мрамора, прохладно, сквозь витражные окна, изображающие море и небо, светит прощальный солнечный луч. Близнецы ступают неслышно, будто тени.       Надгробья отца, матери и старшего брата в горькой, как морская соль, тишине они украшают гранатовыми цветами, принесёнными с собой. У Аманты немного дрожат руки и почти незаметно — длинные ресницы. Велэско тактично отворачивается и разливает по хрустальным бокалам тёмное красное вино, пока сестра, сжимая зубы, душит в горле слёзы. В конце концов, её душа ему знакома едва ли меньше собственной. — Я боюсь, Велэ, — признаётся безжизненным голосом брату девушка, — Они ушли… Почти в один день, перед самым карнавалом. По очереди будто. — Я не уйду, Амо, — юноша тянет голову молодой герцогини себе на плечо и она безропотно подчиняется, — Не думай об этом. Они сберегут нас, и даже если я захочу пойти следом — меня ни ты никуда не отпустишь, ни они не дадут сделать шаг. — Значит, так и будет, — в дрожащем голосе прорезаются злые стальные нотки, — Я тебя никуда не пущу. — Так и будет, — подтверждает он, — Я не уйду и меня не пустят.       Недопитое вино разливается по трём бокалам и каждый ставится у надгробья. Близнецы наливают остатки себе и, выйдя из склепа, выпивают одним махом. Так, как не пьют хорошее красное вино: не чувствуя вкуса, пытаясь заглушить тоску.

***

— Танцуют, поют, веселятся ребята, гранаты у моря цветут… — тихо произносит Велэско, перебирая поводья.       Звонкое цоканье копыт по двору затихает, заспанные конюхи принимают лошадей и раскланиваются с господами. Молодой герцог думает, как бы утешить сестру, идя рядом с ней по залитым лунным светом коридорам замка к отцовскому кабинету.       Внезапно, остановившись у высоких окон-дверей, ведущих на балкон, она говорит: — Знаешь, Велэ… Они ведь хотели бы, чтобы мы веселились. Чтобы мы не грустили по ним. Мне так кажется.       Брат задумывается над её словами.       В кабинете уже горят свечи и стоит открытой бутылка вина с двумя бокалами. — Да, — кивает, юноша, — Наверное, ты права. Это ведь тоже… В смысле, так можно показать, что мы помним их. Что мы порадуемся для них и за них.       Свечи, прогорев, погасли, уступая посветлевшему востоку право дарить тепло и свет. На башнях белого замка, чуть порозовевших, завертелись флюгеры-ласточки, указывая настроение ветров. — Сегодня карнавал, — рассмеялась Аманта. — Ты наденешь красное платье, будешь танцевать и петь? — осторожно убирая со свечей нагар, поинтересовался Велэско. — А почему бы и нет? Вино кончилось… — раздражённо пробормотала герцогиня, — Я всегда об этом мечтала. Мне будут бросать цветы, я буду улыбаться детям… А ты, Велэ? Ты пойдёшь со мной на праздник?       Брат тонко улыбнулся и хитро подмигнул близнецу. — Не сразу. Но обязательно пойду. Очень уж мне хочется посмотреть, как празднуют в городе. — Тогда надо хоть немного поспать, — кивнула своим мыслям Аманта, — Кстати… — она обернулась, ухватившись за дверной косяк, — Хотя, знаешь, это не так важно, Велэ. Добрых снов. — Добрых снов, Амо, — улыбнулся сестре юноша.       По залитым розоватым рассветным сиянием коридорам неспешно шло, рука об руку с сестрой герцога, невидимое для людей, искреннее, безнадёжное, светлое счастье.

***

      Гитарный перелив ласкал слух, увлекая за собою в самую гущу празднующих. Аманта оглянулась, незаметно поправляя оборки на подоле платья. На это, разумеется, никто не обратил пристального, придворного внимания, и девушка спокойно выдохнула, вливаясь в пышный хоровод танцоров.       Вихрь сладких запахов вин, рекой льющихся на улицах города сегодня, душистых ароматов цветов, шорох блестящих карнавальных платьев и сияние веселых глаз захватили молодую герцогиню с головой. Она только изредка могла выхватить из общей картины яркие детали: цветочные гирлянды, загорелые руки, широкие улыбки танцующих. А где-то высоко над домами величественно возвышались башни её дома, реяли быстрокрылые чайки и пел морской ветер.       Она вдруг почувствовала, что невероятно, невообразимо счастлива! И, повинуясь минутному порыву слившейся с мелодией жаркого танца души, вырвалась из кольца обнимающих её за плечи в едином кольце хоровода людей, выскочила в самую середину большой площади. И… хлопнула в ладоши, призывая музыкантов играть дальше, быстрее и быстрее! Стройная фигурка взвилась в воздух с первым же бешеным аккордом чуть изменившейся мелодии. Толпа вокруг засвистела, подбадривающе закричала. Кто-то бросил ей цветок, который девушка, немыслимым образом извернувшись в воздухе, стукнув по брусчатке каблучками, поймала почти у самой земли. По площади прокатился восхищенный вздох.       А Аманта понеслась по кругу, всплеснула руками, пропуская сквозь пальцы ветер, зашуршала пышной длинной юбкой красного, словно россыпь гранатовых зерен, платья, сверкнула белозубой улыбкой и закружилась вновь, уводя за собой вверх по широкой улице толпу. — Кто она? — шептались люди, — Кто это? — передавали вопрос из уст в уста и не смели оторвать от черных кудрей и редкой породы синих глаз взгляд. — Откуда явилась? — дивились старики, — Наверное, фея! — думали дети, крича от восторга всякий раз, когда удавалось прикоснуться к мягкой, раскрывшейся лепестками неведомого цветка, ткани оборок. «Может быть фея!» — думала герцогиня, — «Но брат говорит, что ведьм краше и нежнее меня не сыскать.»       Аманте вдруг подал руку юноша, выскочивший, как и она, из хоровода. Он улыбался, а его черные глаза полнились хитрыми искрами. Чем-то он напоминал девушке Велэско. «Соглашайся!» — смеялся он. И девушка согласилась.       Она, вскинув руку с цветком, будто с веером, заметила, какой радостью наполнились его бешеные глаза. И пристукнув каблучками девушка прыгнула к нему, схватила его ладонь и, рассмеявшись, увлекла его за собой. В вихре фламенко смешались вокруг цвета, он подхватил её на руки и закружил, будто птицу в небе. Аманта захохотала, раскинув руки, спрыгнула на землю. Черноглазый спрашивал что-то, а она выписывала собственным телом фигуры танца, выученные давным давно назубок и ожившие в её движениях и убегала. Бескрылая, но крылатая.       Ей действительно бросали много цветов, иногда она ловила их, иногда позволяла устелить свой путь и неслась ярким огоньком дальше.       Но даже она, увлечённая праздником, не могла не остановиться, услышав дробный цокот копыт и смех у себя за спиной. — Велэ… — прошептала она и, словно услышав знакомый голос, заржал вороной брата.       Аманта бросилась назад, хотя ещё недавно хотела отдышаться и отдохнуть. «Правда, Велэ!» — подумала девушка, замечая украшенную лентами уздечку и волшебно подходящую к глазам брата свободную синюю рубашку. — Лови, Велэ! — крикнула она, смеясь каждым своим движением, и прыгнула, цепляясь за стремя, переднюю луку седла, плечо юноши.       Конь только заржал снова и понёсся по улице ещё выше. — Ну.? — спрсосила герцогиня, — И как же… Хор…ой, погоди, отдышусь немного! — Велэско кивнул, помогая сестре усесться впереди него. Не на стремени же ей всё стоять. — Так вот! — продолжила, улыбаясь, она, — Как же, хорошо ли празднуют в городе? — Очень хорошо! — улыбнулся ей в ответ брат, — Пожалуй… Я не отказался бы каждый год повторять такие карнавалы!       Прикинув в уме, сколько может стоить одно такое празднество, молодой герцог тихонько присвистнул и искренне порадовался за людей, которые живут в этом добром светлом краю. Виноделие ведь… Неплохие доходы приносит.

***

— «Она в красном платье и он в синем с чёрным, проносятся так с года в год. Так и проходит конец карнавала и опускается ночь…» — заканчивает женщина, гладя заслушавшихся детей по головкам, — Так и кончается сказка… — Но матушка, матушка! — вдруг возражает ей сын, — Ведь сейчас ещё не конец карнавала! — И до ночи ещё далеко! — подхватывает девочка рядом. — А герцог и герцогиня уже и танцевали, и ехали верхом по улицам! — Ох, дети! — смеётся женщина, — Ведь это сказка. Она не всегда соответствует действительности. — Что правда, то правда… — задумчиво произносит откуда-то слева незнакомый голос, — Сказка хорошая. Добрый человек, вина!       Дети, поднимая головы, кричат от восторга, женщина улыбается и музыканты играют быстрее.       Потому что им улыбается Велэско, приобнимающий за плечи сестру, которая держит в руках большую охапку душистых цветов. — Сказка… — тянет она, — А здесь эта сказка стала былью!

***

В том краю, где к небу рвутся крылатые ветры, когда-то был карнавал. На празднике жизни и света там каждый ребёнок бывал. И любой говорил, что нет шествия ярче, душистей на свете нет вин, Чем в этом краю, где на розовой башне закат у восхода гостил. Увиты цветами, плющом, виноградом, на празднике все — стар и млад. Дома с черепицею яркою красной украшены тоже стоят. Танцуют, поют, веселятся ребята, гранаты у моря цветут. На площади главной бренчанье гитары, и в такт ей в ладоши все бьют. И в хороводы сплетаются люди, и пляшут, что есть всех их сил. Цветочницы под ноги им разбросали душистый ковёр из корзин. Выходят из круга только танцоры, которым неведом их ритм. Для них музыканты играют другое и тоже — изо всех сил. В разгар карнавала по светлой брусчатке звучит перестук копыт. И девушки мигом все замирают, чтоб только увидеть вмиг, Как вверх сквозь толпу пролетает всадник, седлая коня словно ночь. Это мест здешних дивных хозяин и нам ему не помочь. Но прыгает девушка прямо из круга, хватаясь за гриву коня. И ножкой своей прямо в стремя ступает, глазами в смехе сверкав. Она в красном платье и он в синем с чёрным, проносятся так с года в год. Так и проходит конец карнавала и опускается ночь.