I know that if you hide, It doesn't go away

День в школе пролетал быстро, бессонная ночь давала о себе знать. Парта послужила отличной кроватью, а тихий голос учителя заставлял засыпать чуть ли не мгновенно. Даже надоедливый Дазай вовсе не раздражал. Его длинные и бледные пальцы спокойно перебирали медные кудри, а придвинулся он специально близко. Настолько близко, что Чуя слышал, как размеренно стучит его сердце, родной запах мяты окружил каждый сантиметр этого душного класса. Он спал крепко, они сидели на последней парте, и Накахара спокойно прижимал парня к себе руками. Иногда его сон прерывали лучики солнца, что так назойливо лезли прямо в лицо. На это Чуя лишь утыкался носом в чужую рубашку, особо не заботясь, как на них смотрят. Сам же Дазай насчёт этого тоже не переживал, изредка зевал и поглядывал на спящего Чую. Пока тот не видит и не слышит, он аккуратно поправлял его волосы, огораживал его от солнца. Ему было нечем заняться, спать не хотелось, а вид умиротворённого рыжего будоражил что-то внутри. Преподаватель также наблюдал за этой картиной возмущённо фыркая. Эта парочка никогда ничего не делает. Прогуливают, когда захотят, не раз их ловили за курением в школьном туалете. Вызывали к директору, звонили родителям и всячески угрожали, но всё это оказалось совершенно бесполезно и муторно. Опять смирившись, учитель радовался хотя бы тому, что сегодня они молчат и не устраивают скандалы посреди урока. Пусть и было жаль столь одарённых молодых людей. Они ведь совершенно неглупые, было бы желание! Дазай Осаму отлично знал математику, хорошо разбирался в точных науках. Память отличная, рациональное мышление и чистый разум прекрасно дополняли данный портрет, но самому парню было абсолютно параллельно. Иногда лень играет злую шутку. Хотя, может, тут не только она играет роль? Чуя Накахара был полной противоположностью. Резкий, искренний, яркий. Память у него тоже не отстаёт, хорошо разбирается в японском, французском, биологии, литературе и так далее по списку. Но также со своим дорогим товарищем будто назло игнорировал учёбу. Им двоим было проще в очередной раз прогулять уроки и пойти гулять по весеннему парку. Их давно уже не трогают, пусть идут на все четыре стороны. Звонок прозвенел, половина класса выскочила из кабинета. Дазай, тем временем, старался безболезненно разбудить Чую. Учитель ушёл, открывая окно полностью. –Чуечка, вставааай. Каким бы ты маленьким ни был, сонный час уже прошёл. Снова запустив пальцы в рыжее пламя, шатен нагнулся прямо над лицом товарища. Он внимательно рассматривал каждый сантиметр спящего лица, будто бы видел впервые. Рыжие реснички дёргались, брови прямые, носик слегка сморщенный. Он явно больше притворяется, чем спит. После оглушающей беготни их одноклассников проснётся любой, даже Накахара. Чтобы взбодрить окончательно, заодно и потешить себя, Дазай резко чмокнул того в нос. Чуя чихнул, молниеносно распахнул свои синие глаза, злобным взглядом сверля дырку в чужом лбу. –Ах ты сукин сын, неужели нельзя нормально разбудить? Вечно творишь какую-то хуйню! Язвительный шёпот больше смешил, чем пугал, а тупая улыбка прекрасно подчёркивала то, что обладатель не очень умной головы вообще не чувствует вину. –Ну Чуяяяя, не злись, я не знал, что с тобой делать. Слишком уж крепко ты спал! Тем более, у нас с тобой внушительные планы, а поспать и дома можно. Дазай протянул руку, как бы предлагая свою помощь, на что Накахара гордо вздёрнул нос и качаясь, встал сам. –Ладно, на этот раз я не буду бить тебя, но это только потому, что я всё ещё хочу спать. –Ну вот, так бы сразу. У нас должен быть английский, но кого он волнует, когда я могу показать тебе одно потрясающее место. На это заявление Чуя понимающе кивнул, засунул в сумку тетради и поспешил на выход. За ним, как верная собака, пытался угнаться Дазай, а Накахара, как бы невзначай, ускорял шаг. Он точно не забил на ситуацию в классе. — Ну Чуяяя, не беги так быстро, я за тобой не успеваю! Парень всё-таки остановился, ожидающе смотря на товарища по тупизму. Тот упёрся в стену рукой, тяжело дыша, будто только что пробежал стометровку. –Такая шпала, а догнать меня не можешь, старикан. Осаму хмыкнул, вдруг выравниваясь и натягивая на лицо привычную ухмылку. Чуя вздрогнул, прекрасно зная, что означает это выражение лица. Он неосознанно сделал шаг назад, а Дазай, как бы играючи, преодолел расстояние между ними за считанное мгновение. Сейчас, прижатый к стене и чувствуя на себе прожигающий взгляд чёрных омутов, Чуя понял, что выбраться он не может. –Дазай, чёртов извращенец, не смей! — Накахара предпринял четные попытки оттолкнуть, но всё это было бесполезно, — нас могут увидеть… Последние попытки привести к совести были сказаны шёпотом, едва слышным и почти невозмутимым. Они растворились в воздухе также быстро, как горячие губы накрыли его собственные. Дазай тут же притянул к себе, привычно запуская пальцы в волосы. Чуя вздохнул, накрывая его щёки обжигающими ладонями. Вкус мяты и вишни слились воедино, сердце стучало у двоих умеренным ритмом, губы горели, руки требовали большего. И так каждый раз, именно в школе, рискуя ещё больше, они самозабвенно целовались, как бы говоря друг другу, что это чистое безумие. –Дазай, хватит, нам пора. Задыхаясь, пролепетал Чуя, чёлкой пытаясь скрыть яркий румянец. Дазай беззлобно хихикнул, оставляя на щеке громкий чмок. –Дазай блять! Уже смеясь намного громче, шпала убегала от злобного карлика, что сейчас с таким стыдом осознавал, как сильно виден румянец и его чёртово смущение. На лице сама по себе появилась лёгкая улыбка. … На улице вечерело, закат медленно растворялся в небе, оставляя за собой розовые разводы. Чуя неспешно шёл домой, всё ещё чувствуя на языке привкус мяты и сигарет. Дазай привёл их на крышу какого-то дома, что-то говоря о том, как хорошо здесь виден центр Йокогамы. Чуя почти не слушал тогда, поражённый видом и лёгким ветерком, который бессовестно растрепал его идеальный хвост. Они курили, говорили о всякой ерунде, обнимая друг друга и даря те самые поцелуи, которые называются свободой или минутной гармонией. Сейчас же на душе остался отблеск умиротворения, надежды и понимания, что любовь к Дазаю и сигаретам, возможно, не так уж и плоха. Курить плохо, а любить Дазая — граничило с самоубийством. Почти одно и то же, только умирает не тело, а разум, который яростно требовал больше бинтованного придурка. Любовь убивает. Кому, как не Накахаре, знать об этом. Дверь в квартиру неприятно скрипнула, Чуя аккуратно переступил порог прислушиваясь. Дома он не один. По спине пробежали неприятные мурашки, пальцы сами собой сжались в кулаки. Мать дома, а это значит, что очередного скандала не избежать. –О, наконец-то ты явился. И где это мы были? Занятия закончились ещё в обед! Из кухни вышла женщина, с такими же рыжими волосами, как у самого Чуи и чистыми зелёными глазами, что выражали неподдельную ярость. –Мам, я гулял. На языке появилась горечь от брошенного «мам», а желание исчезнуть возрастало с каждой секундой. Но Чуя выстоит. Он не испугается. –Можешь не оправдываться, я всё прекрасно знаю. Школу ты прогуливаешь, хамишь учителям и детектору, куришь и, возможно, пьёшь. Всё-таки гадкий характер отца перешёл по наследству, а я надеялась на твой ум. Чуя сжал челюсть, держал рот на замке настолько долго, насколько это возможно. Он был готов терпеть что угодно, но не напоминание, что он так сильно похож на отца. Это было последней каплей. –Не смей сравнивать меня с отцом, я не похож на него, — он выдохнул сквозь сжатые зубы, стараясь не сорваться на крик, — может я и курю, прогуливаю школу, но у меня всё под контролем. Это никак не сказывается на моих оценках, и ты это знаешь. –Нет, Чуя, ты копия отца. И я ненавижу его так же сильно, как и тебя. Будь твой отец другим человеком, возможно, из тебя бы выросло что-то нормальное. Слова словно яд, проникают прямо в сердце, заставляют вновь и вновь убеждаться, что ты ничтожество, жалкое ничтожество и ничего в этом мире не заставит тебя стать другим человеком. Чуе больно, настолько, что боль оглушает и сбивает с ног. — Зачем ты это делаешь? Зачем до сих пор держишь в своём доме, делаешь вид, будто мы ещё значим хоть что-то друг для друга? Ты ведь от него тоже недалеко ушла, вы были похожи и будете. Не смей винить меня в том, что ты не умеешь выбирать людей. Мать дёрнулась, как от удара, глаза налились кровью, стали стеклянными и бездушными. Шаги беззвучными, а гнев в её глазах, можно сравнить только с гневом глаз напротив. Чуя вновь сделал шаг назад, прекрасно осознавая, что сорвался. — Ты адский ребёнок, я ненавижу тебя. Будь ты хотя бы нормальным, я бы ещё могла смириться с твоим поведением. Но когда ты спишь с представителями своего пола, это явный признак того, что ты сущий дьявол. Таких, как вы, нужно расстреливать! Изящная ладонь разрезала воздух, со всей грацией и чувствами врезаясь в бледную скулу. Её крик растворился в наэлектризованном воздухе, исчезая так же быстро, как и последние капли терпения. Чуя даже не шелохнулся. Его не заботил удар или сравнение себя с дьяволом. Ему стало горько только тогда, когда эта отвратительная женщина привлекла сюда Дазая. Дазая, который целовал перед сном, давал свою кофту, если на улице холодно. Защищал перед учителями, всегда был за него, даже если Чуя откровенно не прав. Дазай любил его по-настоящему. Нежно и просто так, принимая его таким, какой он есть, не требуя ничего взамен. И Чуя, невзирая ни на что отдавал всего себя также искренне, нисколько не сомневаясь. Он ни за что и никогда не позволит не одной живой душе осквернить то единственное светлое, что есть в его жизни. — Я ненавижу тебя сильнее, в десять тысяч раз сильнее. Отец был лучше, чем ты и я прекрасно понимаю, почему он ушёл. Ты не достойна любви, сдохнешь в одиночестве и никто тебя не пожалеет, никто не будет плакать над твоей могилой. Забудь, что у тебя есть ребёнок. Я больше не вернусь. Прощай. Ни один мускул на его лице не дрогнул, слова жестоки, честны и уничтожают всё святое, что их могло связывать. Это больно, прямо и правдиво. И это в его стиле. В стиле Чуи Накахары. Чуя вылетел из квартиры, даже не закрывая дверь. Ему было то холодно, то жарко, сердце в приступе ярости и отчаяния буквально желало вырваться из груди. Он вновь потерял своего родителя, но в этот раз не жалея ни об одном сказанном слове. Он чувствовал себя свободным и безумно разбитым. Единственное чего хотелось, это обнять единственного человека которого любишь, который любит тебя. Он знал, что Дазай поддержит, не отпустит и всегда станет на его сторону. Поэтому сломя голову он словно летел, пробегая через знакомые дворы. Ноги вели его сами, а разум остался в том самом коридоре, где он и его когда-то любящая мама, стояли напротив друг друга и плевались ядом, будто их не связывали семейные узы. Будто она никогда и не была его матерью. Чуя очнулся лишь тогда, когда со всей дури стучал по знакомой двери. Его не беспокоил нежелательный шум, не родители Дазая, что могли по несчастливой случайности остаться сегодня дома. Ему просто нужно было вздохнуть знакомый запах, обнять и, наконец, почувствовать себя живым. Хотя бы на секунду, хотя бы на мгновение. Дверь открылась и взору Накахары предстал сонный Дазай. Он хотел было зевнуть, поднеся руку ко рту, но тут же застыл. Он во все глаза смотрел на Чую, будто тот уменьшился ещё больше. Он слегка дрожал, сжимал руки в кулаках, а губы были натянуты в ровную линию. Один только взгляд и Дазай понял, что с его мальчиком случилось что-то ужасное. И он даже подозревал, кто в этом виноват. Он без слов раскрыл свои объятия, а Чуя со всего разбега врезался в него. Он крепко прижал его руками, настолько, словно боялся, что Дазай исчезнет. –Чуя, что случилось? Кто это сделал? — Он спокойно перебирал волосы, также крепко вжимая его в себя. Он вдруг почувствовал, что на его спальной майке стало подозрительно мокро. — Ты плачешь? Дазай пытался аккуратно его отстранить, заглянуть в лицо, но Чуя не давал этого сделать. Он не отпускал его, начал крупно дрожать и, судя по всему, слёзы текли ручьями с его прекрасных глаз. Чуя плакал настолько редко, что Дазай может пересчитать на пальцах эти моменты. Его ужасал каждый всхлип, словно молнии сверкали на безоблачном небе, будто яркое солнце потухало с каждой такой молнией. Шатену стало больно. Ощущение, что это он сейчас рыдал без остановки, борясь с собственной истерикой и страхом, не покидало его. Не пытаясь что-то сказать, он с лёгкостью поднял Накахару, присаживаясь вместе с ним на кровать. Чуя всё не успокаивался. Он будто выплёскивал все те эмоции, что годами сидели внутри. Дазай смиренно ждал. Целовал макушку, гладил спину и напряжённые плечи, пытаясь разделить эту боль на двоих. Когда дрожь Чуи слегка унялась, Осаму вновь попытался его отстранить, чтобы убедиться, что тот больше не плачет. И у него получилось. Но это зрелище сворачивало все внутренности, хотелось отдать всего себя, лишь бы его огромные глаза больше никогда не казались пустыми. Лишь бы его мальчик всегда был счастлив. –Солнце, что произошло? Расскажи мне. Чуя глубоко вздохнул, также выдыхая, начинает свой рассказ. Слова лились быстро, сами по себе. Ему не хотелось вновь окунаться в это с головой. Дазай внимательно слушал, держал крепко бледные ладони, целовал щёки, перебирал волосы и опять буквально душил его объятиями. И вновь этот день показал Чуе, насколько он любит Дазая. И ничего в этом отвратительном мире не заставит разлюбить. Ему становилось легче, но было немного стыдно, что он заставил переживать. Показывать слабость трудно, но ещё труднее было бы скрывать её от того, кто действительно заслуживает знать его целиком. –Ты больше не вернёшься домой, я не позволю. Мы сейчас же придумаем что-нибудь, слышишь? Всё будет хорошо. Осаму положил ладонь на щёку, заставляя смотреть прямо в глаза. Он увидел, что в голубом океане плескается тысяча эмоций, но все они толсто связаны с решительностью. Чуя пришёл в себя, он верит ему, он готов сделать что угодно, лишь бы не возвращаться. –Спасибо, Дазай. Я люблю тебя. Накахара любит, Дазай знает. Но напомнить ему об этом сейчас, кажется той вещью, которая самая чистая и правильная. Они встречались уже два года, но говорили такое в самых редких случаях. Оба не хотели уменьшать важность этих слов. Поэтому, когда они озвучены вслух, то это разрывает и захлёстывает, заставляет влюбляться ещё больше и сильнее. Хотя куда уже больше? На губах Дазая искренняя улыбка, такую, никто, кроме Чуи и подавно не видел. Его тут же притянули к себе, целуя каждый миллиметр веснушчатого лица. В такие моменты действительно хочется жить. –Я тоже, Чуя, я ахуеть как сильно люблю тебя, — поцелуй куда-то в скулу, потом в висок, затем в нос, — ты лучшее, что есть и было в моей жизни. Чуя звонко смеётся, ему щекотно, он счастлив, а ещё он прекрасно знает, что они с Дазаем что-нибудь придумают и всё будет хорошо.