A Traitor and a Loyalist

Даби видел десятки злодеев, убегающих от взрывов, от ярких причуд, как маленькие грызуны с критическим взглядом. Многие были ранены в битвах с героями, а другие были просто трусами, желающими избежать неизбежного конфликта. Это было действительно жалко. Жалко, но Даби и не ожидал меньшего от Паранормального фронта освобождения. Только в таких ситуациях можно было увидеть, кто искренне верит в свое дело и кто лишь сыплет слащаво-сладкими словами из своих гнилых ртов, чтобы доставить им удовольствие. Те, кто бежали, дрожали от страха и прятались, пока герои уничтожали их ряды, заслуживали того, чтобы их сжигали до тех пор, пока они не превратились в груду пепла, растоптанную под его ногами. Смерть была слишком добра к трусам. Даби развернулся на каблуках и размеренными шагами взошел по лестнице. Он мельком видел первых членов Лиги в толпе, сражающихся с героями, вызывающих обычное кровопролитие. Тога вызывала панику где-то с Компрессом. Спиннер, вероятно, руководил эвакуацией, а Твайс в настоящее время был с Ястребом на верхних уровнях комплекса. И Даби точно знал, что Шигараки был в больнице с доктором. Как долго это будет оставаться правдой, он не был полностью уверен. Это оставило только одного члена невесть где. Деку. Как бы усердно Даби ни обыскивал зону боевых действий внизу, он нигде не мог увидеть их крошечного аналитика. Он не дрался с Тогой и Компрессом. Он не был с Гигантомахией и не эвакуировал ПФО со Спиннером. У мальчика не было причин находиться в конференц-зале с Ястребом и Твайсом, и уж точно он не был в каком-то чане с жидкостью с Шигараки. Деку нигде не было. Это было не так уж удивительно, подумал Даби, используя перила, чтобы быстрее подняться по лестнице. Деку часто пел под себя, а не следовал за остальными членами Лиги. Именно это так долго скрывало его существование от героев. Однако все изменилось несколько месяцев назад, еще до формирования ПФО, перед битвой в городе Дейка. Паршивец пропал на две недели по заданию. Даби ничего не знал о том, что он делал, какова была его цель или причина всего этого. Это было похоже на то, что паршивец сидел на своем обычном месте в баре, а в следующий момент он исчез на несколько дней. Деку не связывался ни с одним из них за это время, и когда он вернулся, выглядя таким же, как когда ушел, он не сказал ни слова о том, что произошло. Он вел себя так, как будто никогда и не уходил. Это действовало на нервы Даби, но многие вещи в Деку раздражали. Все, что он знал, это то, что что бы ни случилось на «миссии» Деку, оно объявило о его присутствии героям, даже всему миру. Но больше ничего не изменилось. С тех пор Деку все еще сидел в баре и писал в своих блокнотах ядовитыми расчетливыми зелеными глазами. Он по-прежнему присматривал за ному и играл с ними, как с его питомцами. Даби не нравилось не знать, что произошло. Потому что, когда в дело вмешивался Деку, это обычно означало, что приближается бедствие. Даби видел, что случилось с Камино после того, как Деку спланировал нападение на тренировочный лагерь UA. Даже если бы это было списано как победа героя, Даби знал, что все шло по плану Деку, может быть, даже абсолютно все. Все основные цели были выполнены, и это все, что заботило Деку. Деку уделял особое внимание деталям, он никогда ничего не пропускал. Так что тот факт, что он в настоящее время пропал без вести, в то время как их база была атакована изобилием героев, был, мягко говоря, ужасен.  Он не сомневался, что Деку был готов к такому исходу. Это было очевидно, ожидаемо, но Даби понятия не имел, какие контрмеры предпринял мальчик в этой ситуации. За все время, что он знал паршивца, Даби все еще не мог понять, что, черт возьми, происходит в его маленьком больном мозгу. Он не знал, что будет дальше. Он не знал, что собирается делать с Ястребом. Он не знал, что Деку точил ножи в своей комнате, и на его лице было пустое выражение.  Возможно, если бы он знал, о чем думает аналитик, он поступил бы по-другому. Но никто не знал, и когда Даби поднялся на верхний этаж, его руки уже горели ярко-синим пламенем.

***

Изуку никогда не был особенно сентиментальным человеком. Даже тогда, когда он был спотыкающимся малышом, игравшим с изношенными фигурками Всемогущего и строчившим сломанными мелками на тетрадной бумаге, материальные блага мало что значили. Он был естественно бескорыстен, отдавая все, что имел, другим и для других, не думая о себе или о последствиях отсутствия ничего. Когда-то чужая радость перевешивала его страдания, и если что-то из его вещей могло сделать кого-то еще счастливым, почему бы ему не предложить это? Было несколько вещей, которые он мог бы ценить, но его чувства были проигнорированы перед лицом его ущербной самоотверженности. Кого волнует, счастлив ли бесполезный Деку или нет, когда другие грустят? Изуку точно нет.  Так что он давал и давал, и когда у него больше ничего не было, он продолжал давать. Тогда у него было меньше, чем ничего. Так что нет, Изуку никогда не был сентиментальным человеком. Сейчас меньше, чем когда-либо прежде, и, возможно, он должен был осознать, оглядываясь назад, что так и закончится. Возможно, он должен был понять, что если он ничего не ценит, то его апатия будет распространяться, как зараза, но тогда он был наивен. Он был просто маленьким ребенком с мечтами, слишком большими для его хрупкого тела. Даже его мечта стать героем, его безнадежное, жалкое желание, за которое он цеплялся с детским упрямством, в конце концов была оставлена. Там, где он оказался, не было места мечтаниям и добрым фантазиям. Он знал, что теперь он злодей, полная противоположность тому, чего он когда-то хотел, но он не мог найти в себе силы заботиться об этом. Теперь у него была цель. У него была работа и миссия, и он не может остановиться, пока не опустится занавес. И они сегодня вечером так или иначе опустятся. Он хотел бы сказать, что взволнован окончанием этого маленького фарса, но последние несколько месяцев он доставил ему немного удовольствия. Эта опасная игра с манипулированием и хранением своих карт при себе, даже от тех, кого он мог бы назвать союзниками, если бы достаточно заботился, было забавно. Не весело. Не приятно. Просто забавно. Другие, более здравомыслящие люди назвали бы это отвратительным, но Изуку не был одним из таких людей. Нет, он был верным человеком, который подчинялся каждому приказу без колебаний и вопросов, потому что у него ничего не было. А когда ничего не было, терять было нечего, так какой смысл колебаться? Он был из тех, кто наблюдает издалека, все время плетя интриги, пока разыгрываются планы главных актеров. Он работал в тени, перерезая их нити, переделывая те, которые хотел, и отламывая суставы от марионеток, которые стали раздражать. Изуку был из тех, кто разрушит все и построит заново ради Сэнсэя или Томуры. И если Томура приказал ему сделать что-то подобное... кто он такой, чтобы сомневаться в этом? Изуку, возможно, был верен, верен Лиге Злодеев, верен Сенсею, Томуре, но он не был слеп. Он понимал последствия выполнения каждого приказа, знал, что то, что он делает, аморально и вредит людям. Он знал, что он злодей. Монстр, одетый в красивую невинную одежду юной жертвы. На самом деле это было то, чем он очень гордился. Его тихое, мягкое поведение означало, что другие часто теряли бдительность рядом с ним. Они прольют перед ним информацию, как воду из стакана, и Изуку воспользуется ею, чтобы потом их утопить. Никто бы не поверил, что он может быть таким жестоким, и Изуку всегда нравилось выражение их лиц, когда они понимали, насколько они были неправы. Он уже видел выражение лица Ястреба достаточное количество раз за последние несколько месяцев, чтобы удовлетворить его на следующее десятилетие или около того. Ястреб. Кэйго Таками. Это была еще одна вещь, с которой Изуку придется иметь дело, прежде чем он снова встретится с Томурой в больнице Джаку. Изуку ненавидел убирать чужой беспорядок, но полагал, что иногда это необходимо. Особенно, когда все остальные были достаточно некомпетентны, чтобы позволить этому зайти так далеко. Он хотел бы просто отправить Ному сделать грязную работу, но, к сожалению, в данный момент все они были с Томурой. Это было действительно несчастье, но Изуку не собирался позволять недостаткам помешать ему завершить свою миссию. Ничто не могло помешать ему выполнять свою работу. Ни герои. Ни злодеи. Ни предатели. Изуку не улыбался, он был уверен, что уже забыл, как это делать, но в его груди чувствовался легкий приступ головокружения. Ничего экстравагантного, просто небольшое мерцание, добавлявшее подпрыгивания его шагам, когда он шел по бетону верхних этажей комплекса. Все, наконец, подходило к концу. Занавес уже опускался, и вскоре актеры поклонятся в последний раз.  Закончился ли их финал смертью, поражением или победой, Изуку не был до конца уверен, но все же это был вывод. Он не удосужился сделать свои шаги тише, когда приблизился, так как внезапный жар покалывал его бледную кожу. Воздух горел дымом, и чем ближе он подходил, тем ближе ощущался знакомый запах кремированного пепла. Если бы он напряг свой слух из-за криков и взрывов причуд, то мог бы поклясться, что мог бы услышать смех. Изуку знал, кому он принадлежал, задолго до того, как увидел адскую сцену. Мир был окрашен синим пламенем, настолько горячим, что даже на расстоянии Изуку чувствовал, как его кожа вот-вот оторвется от костей. Серый дым медленно плясал в воздухе, как туман в унылый день, и горький запах горелой плоти пронизывал его чувства. Смех стал громче, за ним последовал гулкий, маниакальный голос, как у человека, цепляющегося за последнюю ниточку здравомыслия. Изуку не особенно любил обрезать такие струны. Безумных солдат было почти невозможно контролировать. Конечно, он мог просто подтолкнуть их в нужном направлении и позволить их кровожадности и стремлению к разрушению взять верх, но все же в процессе оставался риск. Это был просчитанный риск, на который он обычно был готов пойти. Однако ничего в этом финале не было нормальным. Прошло еще пять шагов за угол, прежде чем Изуку увидел их. Там было трое мужчин.  Один стоит, двое пали.  Один стоял, как упрямая тень среди огня и горящего пламени, мрачный жнец, посланный забрать жизни любого, кто противостоит ему. Другой с обугленной багровой крошкой, отваливающейся от его изуродованной спины, как деревья, сбрасывающие листву осенью. Изуку наблюдал, как когда-то прекрасные перья падали и распадались на пыль, пепел и все, что было мертво и исчезло. Последний застыл во времени. Его тело было неподвижно, как будто время просто остановилось для него. Он был весь в том же кроваво-красном цвете, что и другой в огне, и брызги падали на его слишком бледное лицо. Он должен был трещать по швам без маски, которая его защищала, но этого не произошло. Он был тихим. Нет, не просто тихим, он был беззвучным.  Изуку не узнал человека, застывшего во времени. (Узнал, но он не признавал этого.) Тем не менее, он узнал красную, алую, кровавую жидкость, которая медленно собиралась вокруг него. Это было единственное, что в нем еще казалось живым. Изуку не был сентиментальным человеком. Ничто не имело большего значения, чем миссия, даже жизни злодеев, с которыми он прожил прошлый год. Тем не менее, он не мог оторвать глаз от застывшего человека.  Даже когда упрямая тень и опадающие листья сражались снова и снова. Даже несмотря на то, что вокруг бушевали, уничтожали и жгли пожары. Даже когда дым забивал горло и заражал легкие сажей. Даже когда человек с крошащимися листоподобными перьями заметил его среди хаоса, его расплавленные золотые глаза расширились от ужаса. «Деку?» — прошипел он, боль капала с его окровавленных, потрескавшихся губ, как шок от его острых глаз. Он был тих, но человек-тень все еще слышал его шепот, обернувшись и увидев Изуку, стоящего всего в нескольких ярдах позади их кровопролития. Он почувствовал, как по его позвоночнику пробежал лед, но это был не страх. Это было какое-то ледяное оцепенение, которое заглушало все остальное, оставляя после себя лишь ощущение пустоты в желудке. Такое оцепенение, которое заставляло его чувствовать, будто его внутренности достали, и он был не более чем фарфоровой куклой, с которой можно играть. Чувство из тех, что вбили в него, когда он впервые попытался сбежать от Сенсея. Из тех, которые он игнорировал, потому что это была жалкая слабость, а он никогда не мог позволить себе быть слабым. Изуку склонил голову набок, его глаза расширились, когда растущая лужа крови достигла его ботинок. «Почему Джин лежит на земле?» Голос у него был тихий, уязвимый, чего он не чувствовал. Он говорил, как отчаявшийся ребенок, ищущий осколки надежды там, где, как он знал, их нет. Надежда осталась лишь осколками стекла, если бы он поднял их, то наверняка бы порезался. Огонь погас, как угасающий свет. «Что ты здесь делаешь, малыш?» — требовательно спросил Даби, его голос был грубым, как наждачная бумага, царапая внутреннюю часть горла. Изуку оторвал взгляд от Джина, чтобы увидеть дым, выходящий из его швов, его губ, его пальцев, его кожи. Он выглядел как лоскутное одеяло, которое вот-вот должно было развалиться из-за порванных скоб или обгоревших краев, он не знал.  Изуку медленно моргнул, не совсем понимая яд, пронизывающий тон злодея. — «Вы трое играете в игру?» - он спросил, невинно, немногим больше, чем любопытный ребенок. Его рука двинулась к талии, где на поясе висел клинок, тот самый клинок, который Тога дала ему, чтобы отогнать любого, кто увидит слабого маленького мальчика и подумает, что видит ... возможность воспользоваться... – «Могу ли я присоединиться?» Бирюзовые глаза Даби угрожающе сузились, тысяча угроз вспыхнула между каждой цветной вспышкой. «Не будь мальчишкой. Убирайся отсюда и иди поиграй с Тогой или кем-нибудь еще». Взгляд Изуку переместился с горящего человека на бескрылого. Его загорелое лицо было искажено, должно быть, невыносимой болью. Ему было интересно, каково это, когда тебе подрезают крылья. Как теперь Ястреб выбрался бы из своей клетки, если бы он не мог летать? (Может быть, ценой свободы Ястреба были его крылья. Может быть, он наконец сбежал из клетки после всего этого времени и страданий. Оптимистичная, детская часть его мозга надеялась на это.) Это должно было быть грустной мыслью, но Изуку готовился к этому моменту с того дня в баре много месяцев назад. «Знаешь, Томура не обрадуется, что Джин дремлет на работе,» — продолжил он, как будто человек-тень вообще не говорил. Изуку шагнул вперед, его ботинки хлюпали кровью, которая окрасила полы, когда он приблизился к распростертой фигуре Джина. - «Вам наконец удалось утомить его? Такое впервые, у него обычно есть запасы энергии. Была ли твоя игра действительно такой интенсивной?» Ястреб, казалось, вздрогнул, и Изуку понял, что он бессердечно жесток. Дети всегда были честны до невозможности, и, несмотря на его действия, он все еще был ребенком. По крайней мере, он должен им быть. «Это не игра, Де…» «Люди часто называют войну игрой в шахматы», — прервал он, опускаясь на колени рядом с упавшим, не заботясь о том, что его колени промокли и стали липкими. Покрытые шрамами пальцы Изуку коснулись замерзшей щеки Джина, его кожа все еще была слегка теплой, но быстро увядала. Джин никогда не был человеческим горячим, как Даби, но Изуку до сих пор помнил тепло, которое он излучал, когда клал руку мальчику на плечи. Ничего из этого сейчас не ощущалось. Изуку не думал, что ему очень нравится этот Джин. Он даже больше не улыбался. «Мы перемещаем фигуры в свою пользу, жертвуем пешками, когда считаем это необходимым, убиваем других, когда отдается приказ, и все это для того, чтобы угодить и защитить короля,» — пробормотал Изуку, убирая светлые волосы Джина с его бледного лица. Он был слишком тихим, слишком холодным... Слишком мертвым.  Что-то в груди Изуку загудело при этой мысли. Он не думал, что это хорошо. Ему захотелось что-нибудь разорвать. Краем глаза молча сидел окровавленный носовой платок, края которого почернели от копоти.  «Это война, мы — несколько фигур в арсенале Томуры, и он может распоряжаться нами, как ему заблагорассудится,» — промычал он, сминая пальцами носовой платок Тоги, когда что-то глухое и горькое закипело в его желудке. - «Возможно, Лига вас не волнует, но мы не терпим предателей. Вам следует помнить об этом, Ястреб, Даби». На мгновение воцарилась только тишина. Не такая тихая или нежная, не такая, что источает тревогу и панику и сжимает сердце, сжимая и пульсируя, пока оно наконец не лопнет. Это был жужжащий вид. Такая тишина, которая вибрировала белым шумом и эхом отдавалась в их черепах. Он гудел от предвкушения, а не от страха. Скрюченная гримаса растянулась на сшитом скобами лице Даби, кровь текла по краям алыми реками. «Если ты все это время знал, что Ястреб был предателем, почему ты ничего с этим не сделал?» Изуку перевел взгляд на павшего героя, который приподнимался на локтях. Его когда-то залитое солнцем лицо теперь было бледным, почти болезненным. Вероятно, это было вызвано болью, возможно, потерей крови, возможно, его крылья украло красивое голубое пламя. «Это немного лицемерно с твоей стороны, не так ли.» — прошипел Изуку, даже не удосужившись притвориться, что это был вопрос. Они оба знали правду в любом случае. Они все знали. - «В тот день, когда ты впервые привел его на нашу базу, ты сказал, что он «преданный», а не то, что он не был предателем. Ты, должно быть, знал, что он был шпионом, подосланным госпожой Президентом, задолго до того, как представил его Лиге. Да, ты зациклен на собственной трагической истории, но ты далеко не слеп. По крайней мере, метафорически. Физически… Ну, я уверен, что твоя причуда просто съедает тебя изнутри.» Глаза Даби опасно заблестели, и Изуку захотелось давить и давить, пока все не разлетелось на куски. Он хотел увидеть, на что был похож Даби, когда он потерял бы рассудок, наконец-то сбросив все свои ограничения. Он был в одном шаге от бешеного животного, и Изуку было смертельно любопытно. Никому никогда не нравилось, когда Изуку было любопытно. Во всяком случае, никому, кроме Изуку. Это всегда делало его веселее. «Ты пришел сюда, чтобы убедиться, что Ястреб умер или что-то в этом роде, малыш?» Изуку медленно поднялся на ноги, его одежда неприятно прилипла к коже от крови. Он чувствовал, как влажные части тела царапаются о него, а в груди эхом отдавались звуки отвращения и жалости. Он украдкой взглянул на павшего героя. Приземлившаяся птица, не способная взлететь. Сломанный игрушечный солдатик, бесполезный, поврежденный, одноразовый.  Так жалко человека. «О нет, я не сомневался, что ты убьешь «Ястреба»,» — заявил он, пытаясь изобразить улыбку, но Изуку знал, что это выглядит так же фальшиво, как и ощущается. Он никогда не умел улыбаться. - «Я просто не думал, что ты сможешь убить Кейго Таками». Тогда казалось, что сила замороженного человека окружила весь мир. Казалось, все остановилось, перестало дышать, перестало двигаться, перестало существовать. Их тела, состоящие из кипящей плоти и раскаленного докрасна пепла, казались не более чем расколотыми статуями, вырезанными из трагедии. Твердый камень, а не живая кожа, еще одна вспышка пламени не соскользнет с их костей. Повисла тишина, напряженная и испуганная. И Изуку... Что ж, Изуку обнажил свой клинок, направив его на бедного предателя, у которого не было ни единого шанса добиться победы. «К-как-» «Не надо мне эту философскую чушь,» — прорычал Даби, с его окровавленных губ валил дым. Несмотря на агрессию, буквально вытекающую из его хриплого горла, его глаза были прикованы к лезвию, которое Изуку держал в руке. - «Ястреб», «Кейго Таками» — они одинаковы, как ни посмотри».   Изуку шагнул вперед, пока не перестал видеть кровь, сочащуюся из тела Джина. Комплекс сотрясался от силы битвы и бушующих внизу разрушений, но он этого и ожидал. У него были планы на случай непредвиденных обстоятельств на случай вторжения героев, он даже планировал это. (Он не планировал, что тело Джина будет окрашено в красный цвет, как розы, или что цвет и жизнь будут высосаны из его тела. Он не планировал потерять ценную фигуру с их шахматной доски.) «Конечно, технически и биологически они один человек, но есть причина, по которой у них два разных имени. Их личности и ценности далеко не одинаковы. Вот почему «Кейго Таками» не является достоянием общественности. Я не хочу, чтобы кто-нибудь знал, кем и чем он был до того, как стал героем,» — пробормотал Изуку, нахмурив брови. Он смутно помнил несколько недель, которые потребовались, чтобы копаться в файлах Комиссии, выискивая любой источник информации, чтобы помочь Томуре. Десятки зачерненных документов, на которые он наткнулся. - «Вот почему было так трудно откопать какие-либо файлы о его прошлом. Почему было так трудно подтвердить связь между вами двумя». «'Связь'?» — прошептал Ястреб, приподнимаясь на локтях с низким стоном боли. Замешательство смешалось с его словами вместе с глубокой болью, которую Изуку не осмелился назвать, но назвал Даби... Даби замер. Он замолчал, как будто не был уверен, стоит ли кремировать героя или Изуку следующим. — «О чем, черт возьми, ты говоришь?» Изуку моргнул, выражение, которое он пытался воспроизвести, ускользало с его лица, как песок между пальцами. — «Ты пытался внедриться в Лигу Злодеев со времен Камино через Даби и до сих пор не понял?» - Изуку сплюнул, его глаза сузились, прежде чем метнуться к пользователю огня. — «Я был так уверен, что Даби расскажет тебе, учитывая ваши… отношения…» «Если ты не закроешь свой проклятый рот, я его сожгу, Деку.» Мальчик нахмурился, рука, держащая лезвие, упала на бок, когда он созерцал мужчин перед собой. Он зря терял время, в этом он был уверен. Томура скоро проснется, а Гигантомахия рванет к своему «хозяину». Он должен был справиться с этим быстро, прежде чем истечет время, надеюсь, с наименьшим количеством потерь на их стороне.  «Знаешь, что я понял после всех этих месяцев совместной игры?» - он не спросил никого конкретно, просто размышляя вслух. - «Мы все составляем довольно странное трио, тебе не кажется? Оправданный злодей, герой-убийца и верная жертва — все пытаются умилостивить своих королей…» Изуку тянуло вперед за переднюю часть рубашки, воротник болезненно впивался в шею и перехватывал воздух из горла. Запах дыма и горелой плоти стал сильнее, когда Даби был всего в нескольких дюймах от него. Он даже мог видеть кровавую корку между рубцовой тканью и здоровой кожей. «Я никого не умиротворяю!» Изуку не вздрогнул, не пошевелился, ничем не показал, что услышал слова, вырвавшиеся из воспаленного горла мужчины, как яд.  «Твоя месть и ненависть управляют теми, кто причинил тебе зло», — просто сказал он, острие кинжала вонзилось в незащищенный бок Даби, тихая угроза, но не более того. Он не посмеет сделать что-нибудь еще. — «Твой гнев — твой король, и ты эффектно следуешь его воле… Тоя Тодороки.» Огонь. Синий, горящий огонь. Изуку это уже надоело. Его кожа покрылась волдырями там, где его коснулся мужчина со шрамами, но Изуку не вздрогнул. Он жил с пламенем, преследовавшим его всю свою жизнь, задолго до того, как он встретил Даби, Сенсея или Каччана. Они освещали его кошмары ужасающими оранжевыми, красными и желтыми цветами, такими яркими, что ему было больно смотреть на них.  У него все еще были шрамы на спине. В конце концов, у его отца была огнедышащая причуда. Так же быстро, как и появилось, синева исчезла. Теперь Ястреб стоял перед Изуку, отталкивая Даби той скудной силой, которая у него осталась. Живой щит, жалкий герой, искалеченная душа, пытающаяся защитить бедного ребенка. Даби, спотыкаясь, отступил на несколько шагов, и Изуку столкнулся с месивом из крови, перьев и обгоревших обрубков, которые когда-то были ярко-красными крыльями. Крылья Ястреба никогда особенно не интересовали Изуку, не так сильно, как глаза человека, но он знал трагическое зрелище, когда видел их. Если это не было трагедией, Изуку не хотел знать, что это было. «Тоя?» - Ястреб ахнул, мягко, слабо, словно имя рассыпалось бы в его руках, если бы он говорил слишком грубо. Изуку не мог видеть выражение лица героя, но мог видеть выражение лица Даби. Посмотрите, как затуманились его бирюзовые глаза, глаза, которые так напоминали глаза его отца, что мужчине стало больно. Посмотрите, как напряжение свернулось под бесконечными шрамами, кровью и останками мальчика, давно принесенного в жертву костру. Изуку задавался вопросом, сколько людей должно умереть, прежде чем мир заметит его собственную жестокость. Сколько людей должно было упасть, разбиться и больше никогда не подняться, прежде чем все изменится? Сколько детей должно было стать монстрами, чтобы все поняли, что что-то не так? Эти вопросы преследовали его уже очень давно, он сомневался, что они когда-нибудь исчезнут. «Уйди с дороги, Птичка,» — прорычал Даби, его костяшки пальцев так крепко вцепились в металлические перила, что они почти побелели. Убийство вспыхнуло в его глазах, цельное и всеобъемлющее. Возможно, Изуку это показалось, но он почти мог видеть линии боли, вызванные словами Даби, нарисованные на напряженных окровавленных плечах Ястреба. Они прорезали себе путь в его коже, под толстой героической броней, и вырезали человека под всем этим. Изуку ненавидел это.  Он ненавидел темный блеск в глазах человека-тени, ненавидел то, что он даже не мог сказать, кто кого предал в этот момент. Ненавидел то, что все, что понадобилось, чтобы утихомирить пламя, даже если это была лишь часть, было падшим героем, восставшим из собственного пепла. Ненавидел, как быстро закрывались занавесы, а он даже не дергал за ниточки. «А?» — пропел Изуку, его голос был безнадежно пустым, а лицо ничего не выражало, пока он молча наблюдал за происходящим, как какой-то странный зритель. — «Ты собираешься попытаться убить меня сейчас?» «Деку-» «Тоя,» — прошептал Ястреб, запыхавшись, как будто все еще был в шоке от разоблачения. Изуку не мог понять, почему это так шокировало, это было очевидно с самого начала, не так ли? Тем не менее, несмотря на все это, Ястреб выглядел в нескольких шагах от падения, и Изуку не думал, что это было только из-за его ран. - «Это не должно было закончиться кровопролитием. Мы можем что-то придумать. Может быть и другой путь». Глаза Даби метнулись к Ястребу, недоверие и отвращение отразились на его лице. Нерешительность, скрывавшая мстительный гнев и кипящую ненависть на несколько драгоценных секунд дольше, чем Изуку считал возможным. Даби был человеком, который дышал местью, который проснулся только для того, чтобы получить шанс отплатить за то, что жизнь несправедливо нанесла ему. Она капала из его швов вместе с ненавистью, отвращением и гневом, таким горьким, таким гнилостным, что все сгнило на своем неизбежном пути. Он был человеком, отравленным собственными яркими воспоминаниями, которые невооруженным глазом больше походили на кошмары. Прошлое, состоящее из страданий и сломленного общества, заставляющее маленького ребенка быть тем, кем он никогда не мог надеяться стать, это была рука, с которой он столкнулся. Изуку всегда считал, что именно его неутолимая жажда мести погубит Даби. Ни разу он не подумал, что его погубят ядовитые воспоминания, струящиеся по его пепельным венам. Даби не должен был быть сентиментальным человеком. Он не должен был быть сентиментальным человеком. Изуку не любил ошибаться, он надеялся, что ошибся. (Но это происходило так редко.) «'Кровопролитие'?» — повторил Даби, из его рта вырвался смех. Шум резал уши Изуку, и ему пришлось подавить гримасу. Это был отвратительный звук, глухой и безжизненный, как труп, который Изуку демонстративно игнорировал. - «Это великолепие. Кровь уже пролилась, почему мы должны остановиться сейчас? Почему бы не пойти до конца?» Изуку тоже никогда не был сентиментальным человеком. Ни тогда, когда он был молод, ни когда хотел быть героем, и уж точно не когда стал злодеем. Всегда он был самоотверженным ребенком. Теперь он не был самоотверженным. Он устал от этой игры и устал играть. В этом маленьком поступке уже не было никакой ценности. Теперь нужно было перерезать нити. Изуку не колебался. Но ему было почти грустно видеть падение конкретной этой марионетки. Ведь у них было много общего. Какая досада. Клинок был уже по самую рукоять вонзен, когда Изуку понял, что он шевельнулся. «Как насчет компромисса?» — предложил Изуку, вырвав нож из спины Ястреба с болезненным шипением, сорвавшимся с губ мужчины. Багровый цвет сочился из раны, добавляя, наконец, тот особый красный цвет, который герой потерял в огне. Это была жалкая замена, и, возможно, это было не лучше, чем вообще ничего, но у Изуку был приказ.  Мужчина почти сразу рухнул, его шея согнулась, чтобы посмотреть на ребенка. Может быть, если Изуку был оптимистичен, он мог видеть струйки предательства, мерцающие в этих золотых лужах, или, может быть, это было сожаление. Он действительно не должен был поворачиваться спиной к врагу, даже если ему было шестнадцать и это ребенок. Он почти мог слышать скрип челюсти Даби, когда его губы приоткрылись. «Деку-» «Вообще-то, Изуку,» — поправил он, вытирая грязное лезвие о свои испорченные штаны. - «Деку — просто кодовое имя, которое дал мне Сэнсэй. Было бы ужасно, если бы все знали, что я просто какой-то бедный беспричудный ребенок, которого продали, чтобы заплатить какие-то долги. Это разрушило бы мой имидж, а у нас не могло быть такого. У нас есть еще несколько вещей, о которых нужно беспокоиться. Например, тот факт, что Гигантомахия будет в пути примерно через две минуты.» Ястреб хмыкнул, его руки пытались дотянуться, чтобы надавить на колото-резаную рану. Он посмотрел на мальчика, за выражением его растущего ужаса скрывалось выражение. — «Гиг-гигантомахия не д-должен двигаться, пока Шигараки не проснется.» — пробормотал он тихим и хрупким голосом, как лист бумаги в урагане.  Изуку склонил голову набок, его нижняя губа по-детски надулась. - «Разве ты не так информирован», — размышлял он, нахмурив брови в фальшивом сочувствии. - «Независимо от того, завершена передача или нет, Томура все равно проснется, если его капсулу потревожить. Конечно, он может быть не в полной силе, но 75% Все За Одного все равно 75% Все За Одного. Герои, которые вторглись в госпиталь Джаку нет шансов». То, за что Ястреб все еще цеплялся - это неповиновение. Оно выплеснулось, как свет в последние несколько мгновений освещения. Он выглядел почти как двадцатидвухлетний мужчина, которым он должен был быть. Беспомощный, потерянный и сломленный во всех смыслах. Возможно, если бы их ситуации были другими, он бы пожалел этого человека больше. Но все было по-другому, и смерть Ястреба была важна для следующей последовательности событий. «Т-ты знал?» Изуку печально вздохнул. - «Иногда я слишком много знаю», — уступил он, словно признавая все свои ошибки и невзгоды. - «Я знаю, что герои проиграют, и даже если им каким-то образом удастся добиться успеха, но они потеряют гораздо больше, чем злодеи. Бесчисленные жизни мирных жителей, павшие герои, материальный ущерб, вера тех немногих выживших граждан, может быть, даже несколько причуд здесь и там. Это будет катастрофа, как и хотел Томура». Он повернул свои зеленые глаза к Даби, не утруждая себя расшифровкой натиска эмоций, прокатившихся по его окровавленному лицу. Все, что ему нужно было понять, это конфликт, назревающий в этих слишком голубых глазах. - «Теперь я оставлю это тебе, Даби. Прикончи его, если хочешь, или оставь его умирать, или спаси его, если ты этого хочешь.» — сказал он, хмуро потянув уголки губ, — «убедись, что ты все еще здесь для извлечения. Томура был бы очень разочарован, если бы мы потеряли двух членов Лиги за один день.» Бросив последний взгляд на двух мужчин, он повернулся к ним спиной. Только для того, чтобы столкнуться с холодным, как камень, трупом Джина. Изуку позволил любой фальшивой эмоции соскользнуть с его лица, что-то искренне болезненное заменило его. Он преодолел разделявшее их расстояние и сложил руки перед собой в молитве, в последний раз по-настоящему провожая человека, который заслуживал лучшего. Шахматной фигуры, которой никогда не нужно было жертвовать ради победы. Его сочувствие длилось всего несколько ударов сердца. В конце концов, у него все еще было еще одно поле битвы. Его руки безвольно опустились по бокам, а затем он отключился. Нет, Изуку не нравился этот Джин, совсем нет. Он сомневался, что Тога тоже.   

***

  Несколько коротких минут спустя Изуку стоял на спине Гигантомахии вместе с остальной частью Лиги и кем-то из ближайшего окружения Йоцубаши, мчась через город за городом. Победа была уже близка, когда Томура проснулся. Занавес наконец опустился, и спектакль закончился. Теперь все зависело от Томуры, чтобы красиво поклониться. (Изуку почти дрожал от скрытого ликования, увидев, что их лидер приготовил для героев.) Даби сел, выражение его лица было странно задумчивым, несмотря на алый цвет его рук и лица. Изуку знал, что Даби не такой сентиментальный. Он действительно должен был больше верить в этого человека. Изуку нравилось видеть, что он всегда был прав.