новая сказка о старом

Улыбаться, когда внутри тебя разрывает на куски. Улыбаться, когда в горле стоит ком. Улыбаться, когда хочется кричать от боли и разочарования. Улыбаться. Всегда улыбаться. Молчать, когда нужно сказать хоть что-нибудь. Молчать, когда нет сил спорить. Молчать, когда звук тянется по гортани, намереваясь вот-вот вырваться наружу. Молчать. И убивать своим молчанием. Ты знаешь, какой громкой может быть тишина? Когда нет ни тиканья часов, ни лая собак за окном, ни шума работающего телевизора за стенкой у соседей. Когда есть просто тишина, и ты в ней. И она упивается тем, что поймала тебя в свои сети; осматривает тебя, обходит вокруг, как маньяк, что долго мучает свою жертву, прежде чем убить; выбирает наиболее подходящий момент, чтобы начать душить... и в эту секунду обязательно приходит какое-нибудь дурацкое уведомление. Например, о том, что «абонент снова появился в зоне действия сети». Хотя у тебя всегда выключен звук. Так вовремя и так не вовремя одновременно. Знаешь, сколько бы заповедей ни было в Библии, вы разделите их поровну. Пополам. Знаешь... знаешь, знаешь, знаешь. Ты всё знаешь. И всё поймёшь. Ты же адекватная женщина. Ведь да? Его нет рядом и в этой истории. Его никогда нет. И уже не будет. Но всё, что поддаётся логике, можно изобразить. Написать. Нарисовать. Связать. Вышить бисером. Облечь слова в текст. Облечь сухие факты в историю. Облечь историю в сюжет, чтобы потом разобрать на цитаты, разложить на молекулы, вырвать фразы из контекста. Чтобы последние повисли в воздухе и уже никогда не выветрились. В час в мире умирает около 7 тысяч человек, а рождается – примерно 18 с чем-то тысяч. Но это только физиологические процессы в клетках и тканях, а сколько людей погибает морально каждую секунду? И сколько из них после этого остаются жить дальше?.. Для любви не названа цена, Лишь только жизнь одна, жизнь одна. Так он пел недавно. Так он живёт сейчас. Так он ничего и не понял. Ни о себе, ни о тебе, ни о вас. Что там было-то – в этом аду, где однажды довелось бывать каждому? Разбитые сердца и колени, брошенные кем-то слова и люди, потерянное время и вещи, твои нерождённые дети, его нерождённые дети, любовники, любовницы, бывшие мужья, мопсы, той-пудели с двойными именами, искренность с двойным дном, правда с подтекстом. Кто ты? Королева Кубков? Королева Мечей? Королева пропущенных, неотвеченных и сброшенных вызовов? Запутавшаяся в себе женщина? Влюблённая идиотка? Примерная мать? А кто он? Король Пентаклей? Рыцарь печального образа? Эгоист, ночной хулиган, мечтатель... там очень длинный список, если честно. Непонятый, но понимающий всё? Непринятый, но принимающий всех? Покинутый, но не покидающий корабль, который идёт на дно? Кто вы, блять, такие? И почему один «живой и искренний прищур» важнее тысячи других глаз? Почему одна песня важнее тысячи сказанных слов? Почему по шлейфу его дорогого парфюма и по красной матовой помаде на твоих губах можно понять, как дальше жить, а у всего остального нет такого действенного эффекта? Различать ложь по мимике, боль по жестам, счастье по взгляду, фальшь по улыбке. Кем надо быть, чтоб, пережив всё это, усомниться в собственных силах, в собственных возможностях, в собственной адекватности? Кем надо быть, чтоб пережить всё это?.. Тем, кто обещал молчать до конца жизни. И молчит. Когда у тебя отбирают сначала иллюзии, потом фантазии, потом слова... начинает казаться, что однажды доберутся и до воздуха. И просто перекроют кислород. Обходить острые углы, избегать синонимов, опасаться даже предлагаемых обстоятельств, в которые при желании можно было бы кого-нибудь поместить, но уже не получится. Стереть память или помнить всё до самого конца, заранее зная, что тебя не спасёт даже Альцгеймер? Уживаться с этими мыслями, обжигающими всякий раз, как раскалённые угли? Или попытаться вычеркнуть их раз и навсегда, прибегнув к гипнозам или на крайний случай к лоботомии? Ты бы сказала, что каждый сам выбирает, что ему помнить, а что попытаться забыть. Хотя бы попытаться. Но не сказала, как это сделать. Он бы сказал, что всё в этой жизни можно пережить, просто нужно время. Но не сказал, сколько его потребуется. Прочитать по губам, по глазам, между строк. Отыскать подтекст, скрытый смысл, логику. И выкупить всю вашу правду за даром, за невосстановимые воспоминания, за один закрытый гештальт. И всё равно получится очень дорого. Там, под фонарным столбом, на Мосфильме осталось же что-то ещё. До того, как ты села в такси, а он докурил последнюю сигарету. И уже после того, как его Кадиллак сорвался с места, а в твоих глазах всё расплылось, как в расфокусе. Отсутствие резкости – в объективе фотокамеры, в словах, в глазах, в области сердца. Там, где так много искренности и лжи одновременно, смелости и опасений насчёт будущих сожалений. Там остался странный осадок. Непонятный. То ли горчит, то ли так должно быть. Или это просто послевкусие длиною в четыре года. Или всё это просто сон. Наркоз. Кома. Тишина разъедает по контуру, по трафарету, по мелу, которым обведено тело на асфальте. Тишина давит на виски, сжимает в своих объятиях, бьёт по барабанным перепонкам, пережёвывает и выплёвывает, потому что давится. Давится недосказанностью, беззвучными всхлипами, тихими шагами по коридору, бесшумным взмахом ресниц. Ты бы сказала, что... ты бы обязательно что-нибудь сказала. Как обычно подобрала бы подходящие слова. И всем бы стало легче. И ему бы стало легче... Он бы, наконец, выдохнул и отпустил всё, что держит и тянет вниз. Тянет на дно. На дно рокса с односолодовым виски. В новой весне всё будет по-другому. И не будет ни кальяна, ни устриц, ни заказных съёмок от лайф ньюса. Уже никогда. Ни шуток про это. В новой весне каждый сделает глубокий вдох или пару сигаретных затяжек. Пару сотен затяжек. В новой весне все, кто зашёл слишком далеко, распутаются и найдут выход. Из сумрака. И это дарит надежду, вселяет какую-никакую уверенность, оставляет шанс... на чудо, на хэппи-энд, на сказку. На новую сказку о старом.