Февраль

Лёвчик задумчиво наблюдает за снежинками, медленно опускающихся с неба на землю. Зима ему никогда не нравилась, особенно февраль. В начале теплело, а потом морозило так, что травмпункты разрывались от количества жертв гололёда. Ближе к концу все начинало таять и некогда белые пушистые сугробы превращались в угольно-черные мокрые грязные кучи. В это время, по милости Шурика, точнее тети Инны, которая родила его в семидесятом аккурат в феврале-месяце у группы традиционно начинался отпуск и Лёвчик имел счастливую возможность умотать в Испанию, к семье. К теплу, морю, солнышку, сыновьям и жене. Который год они с Шурой проводили дни рождения порознь. Потом наверстывали, встречаясь в Москве. Пили колу, отжирались до тошноты и боли в животах всяким фастфудом, а потом вместе знакомились с новинками кинематографа или мира музыки, забравшись на Лёвкин кожаный диван. Разбредались к вечеру следующего дня: отключались прямо на диване, а потом с матом бегали по квартире, забыв поставить будильник на репетицию. Лизка, смотря к вечеру на довольное лицо мужа, чуть виноватую улыбку и полные руки пиццы, роллов и прочей вредной еды, только смеялась. Как маленькие, черт возьми! Лёва не слышит как хлопает дверь студии, но замечает огонек зажигалки, чувствует запах табака и в блаженстве прикрывает глаза. — Что ты, кот? — тихо смеётся Шура. — Ты вышел. — Так рад меня видеть? Лёва хитро щурится, шарит по карманам друга. Шурик чувствует, как пропала пачка сигарет, за его спиной тихо пошуршались, и пачка вернулась на место. — Ах ты жучара! — Есть немножко, — хмыкает Лёва и прикуривает у друга. — Мы снова разъезжаемся? Тебе ведь 45 в этом году, не хуйня, в конце-то концов, юбилей. — Не-а. В этом году мы едем в тур в Америку, — Шура фыркает, когда к его сигарете прислоняется чужая. — У нас четвертого в Сан-Диего концерт. Так что хватай жену, мальчишек и поехали. Лёвчик выдыхает клубы дыма и улыбается. — Я тебя утяну гулять в ночь со второго на третье, — мурлычет Лёва. — Как в Израиле. На мои 20 лет. Помнишь? — О да, такое забудешь, — усмехается Уман. — Не обещай, мы второго играем в LA. — Да ты решил поиздеваться, друг мой. Над собой в первую очередь. — Нет, Лёвчик. Напомнить. О том, что у меня есть жена, дети, Аська, считай, племянники, любимое дело и самый лучший на свете Лёвка. Шура приобнимает друга и чмокает его в макушку. Лёва снова жмурится и чуть не мурлычет: от объятий близких людей он магическим образом метаморфизируется в большого русого кота. Уман тихонько ржет, зная такую особенность друга, поэтому добавляет острых ощущений, почесав за ушком. — Шурик, ну прекрати, что ж ты, сволочь вытворяешь, — ругается Лёва. Слышит тихое хриплое дыхание, чувствует, как подрагивает грудь. Шурик хихикает. В груди что-то приятно теплеет, Лёва затягивается сигаретой и очередной раз ловит себя на мысли о том, как же ему повезло с другом, группой, женой и жизнью в целом.